Тихое - Евгений Огнев

Его ласкали десятки рук, и все они принадлежали ей. Девушки менялись одна за другой… Но все они были ею.

* * *

Саня умолял ее открыть дверь. Ползал на коленях, тащил за низ платья, рыдал и выл:

– Пожалуйста! Открой!

– Замолчи!

Она была зла, но еще больше – напугана. Она закрыла дверь на замок. Но для надежности еще и прислонилась к двери спиной. Пыталась удержать, когда изнутри кто-то с силой бился в нее снова и снова.

– Открой, мамочка! – заверещал он на пронзительно высокой ноте и тут же ощутил боль: она наотмашь, хлестко ударила его так, что он отлетел на пару шагов и впечатался в стену.

В дверь ударили еще несколько раз, слышался чей-то крик, но Саня не смог разобрать ни слова. А удары становились слабее. Крик оборвался.

– Все, бегом! Бегом! – Мать схватила Сашу за руку и заставила идти за собой.

Он едва касался земли ногами – с такой силой она тащила его прочь от дома. В голове шумело, мальчику казалось, что он теряет сознание.

– Открой! – закричал Саня и проснулся от собственного крика.

За окном успокаивалась буря, разгулявшаяся ночью. Ветер слабел, а вместо ливня теперь едва накрапывал слабенький дождик. Тучи расходились, обещая, что уже к обеду над Тихим встанет солнце.

Саню крутило от похмелья: голова трещала, а сил не было даже потянуться к тумбочке за остатками газировки.

– Паш! – позвал журналист, но ответа от коллеги не дождался.

Еще теплилась надежда, что тот пришел среди ночи, уснул и просто не слышит его. Но она была напрасной: комната фотографа оказалась пустой.

Саня уже собирался выйти, когда увидел открытый Пашкин ноутбук. Часы на нем показывали десять утра. Журналист вспомнил, как вчера зашел в гостиницу. Как звал Пашку, потому что собирать стены и валяться сил у него уже не было и хотелось скорее добраться до кровати. Коньяк, который уже отпустил его, снова взял свое, и Саня был пьян до уровня отвратительного ничтожества.

Он вспомнил, что Пашка ему не ответил, и он заглянул к нему в комнату: никакого ноутбука не было. А теперь он стоял и светил экраном, будто пользовались им совсем недавно. Спустя секунду Саня заметил и мокрые грязные следы на полу – судя по размеру, принадлежать они могли либо йети, либо Пашке. Но йети бы не стал лазить в ноутбук, верно? То есть фотограф пришел каких-то полчаса назад, а затем снова ушел? Ничего не сказав? Саня попытался дозвониться до Пашки, но трубку тот не взял.

– Сволочь ты, Пашка. И козел, – сообщил журналист стенам. Звук собственного голоса немного взбодрил его; по крайней мере, пространство пустой гостиницы перестало так давить.

Саня вернулся в комнату и стал одеваться. Где бы Пашку черти ни носили, у Сани еще были дела. Во-первых, нужна была минералка. Очень много минералки.

Потом надо было навестить Ирину. Выяснить, как она, почему пропала, все ли у нее в порядке… И нет, не думать о том, что она провела эту ночь с кем-то другим… Саня поймал себя на том, что снова тонет в этих мыслях, и только с огромным усилием вытащил себя из них.

Так, Ирина. Опять же, она может помочь разобраться и с оставшимся делом: надо было разузнать об этой секте побольше. А в идеале – не просто узнать о ней, а выяснить, какого черта Богданов так ею заинтересовался. Поехал на старости лет крышей, поверил в учение, которое обошел стороной в молодости? И, видимо, секта эта была не так уж безобидна. Во что он там уверовал? В необходимость человеческих жертвоприношений? Почти сходилось, только вот Залепина он не убил. Но то, что именно его, Богданова, действия привели к смерти зэка, – это точно.

Телефон завибрировал, напугав Саню.

– Привет, Саш, – сказал Михалыч.

Неожиданно было и это обращение – «Саш», как-то уж больно по-отечески оно звучало.

Саня напрягся:

– Да?

Шеф в ответ вздохнул:

– По матушке твоей… Саш, ты бы позвонил, что ли, я же только с утра прочитал… В смысле… Ты не подумай, ты не виноват, даже тогда бы не успели…

Саня растерялся, не понимая сути разговора:

– Борис Михалыч, вы о чем сейчас?

– В смысле, о чем? Ты мне ночью эсэмэс прислал. Чтобы я к твоей маме кого-нибудь отправил. Мол, вы вчера разговаривали, и ей стало плохо…

Саня вспомнил. Вспомнил, что вчера уснул далеко не сразу. Неужели он позвонил матери? Он судорожно потянулся к собственному ноутбуку, открыл его и замер. Прежде чем уснуть, он все записал. Надо же, пьяный был настолько, что едва сегодня чего-то помнил, а инстинкты журналистские не подвели. Все-то надо превратить в слова. А слова разместить если и не на бумаге, то хоть в файле компьютера.

Саня проскроллил текст вниз, бегло изучая написанное. Хотел бы он похвалить себя, что даже в таком состоянии умудрился допустить не так уж много ошибок, но вот только дело было, конечно, не в его непропиваемом мастерстве. Текстовая программа прекрасно распознавала косяки бухого Сани и аккуратно правила на лету. Отсюда и вполне чистая запись.

– Саш? – напомнил о себе Михалыч.

– Да… Точно… Я пьян был, Борис Михалыч, вы не обращайте внимания. Простите, пожалуйста, не повторится.

– Саш! Я съездил к ней. Она не открывала. Я, в общем, позвонил кому надо – нечасто мне сотрудники среди ночи такие сообщения присылают. Приехали ребята, вскрыли дверь…

Саня присел на кровать. Забыл, как дышать.

– Еще раз, Саш, ты не виноват. Даже если бы мне сразу позвонил, а я тут же к ней полетел, все равно сделать ничего уже было нельзя. Врачи подозревают, что сердце, но пока точно сказать не могут… Сам понимаешь.

Саня, который еще всего минуту назад не помнил даже, что разговаривал с ней, теперь ощущал, как медленно на него наваливается осознание случившегося.

Он был плохим сыном. Ужасным. И теперь это не исправить. Он, как бы к ней ни относился, всегда думал, не прямо осмысленно, а где-то на подкорке, что пройдет еще год-другой, но однажды он заедет к ней, и они сядут и поговорят по душам. И посмеются над чем-то, над чем-то поплачут. Вновь станут нормальной семьей, пусть и без отца. А теперь этому не суждено случиться. Никогда.

– Во сколько она умерла?

Михалыч вздохнул и назвал примерное время, какое ему сообщили