Королева - Крейг Дэвидсон

Заряд телефона держался на уровне восьмидесяти пяти процентов, но все же я боялась, что влага может проникнуть внутрь корпуса и батарея сядет куда быстрее… Если погаснет свет и я останусь здесь, внизу, среди снующих насекомых и бархатистых язычков грибов…

Свет фонаря упал на стул.

Обычный оранжевый пластиковый стул. Такой можно найти в кафетерии Нортфилда или любой другой средней школе города.

Телефон осветил еще два стула. Всего их было три, расставленных неровным кругом в той части трубы, где грибы были срезаны.

Я придвинулась ближе. У основания стульев лежали мокрые обрывки того, что, должно быть, когда-то было одеждой: дорогие джинсы и футболки, из Banana Republic или Patagonia. Они уже обросли мхом.

Я посветила фонариком на вырез некогда белой футболки. Кровь на ней приобрела розоватый оттенок… Кровь и остатки чего-то еще, напомнившего мне о горьковатом сиропе, который сочился из моих мозолей, когда я коснулась ядовитого плюща. Я даже не подозревала, что такое вещество может вырабатываться человеческим организмом.

Гарри похлопал по карманам своих линялых джинсов. Он нашел бумажник.

Я не хотела обладать информацией, которая покоилась в этом бумажнике, не хотела знать правду, в которую не желала верить бо́льшая часть города.

Гарри открыл бумажник. Вытащил карточку. Ученический билет Нортфилдской средней школы.

Мы уставились на лицо Чеда Дирборна. На его ярчайшую улыбку.

Я зажала рот рукой, ошеломленная и пораженная до глубины души. Пропавших мальчиков, должно быть, похитили – может быть, выдернули прямо из постелей – и привезли в этот влажный ад под трейлерным парком… чтобы что? Я терпеть не могла этих парней. Я ненавидела то, что они из себя представляли, ненавидела инстинктивное стремление учеников воспринимать их как олицетворение какой-то незаслуженной исключительности. Но когда до меня дошло, что они умерли, да еще смертью настолько ужасной, что я и представить себе не могла, – я словно перенеслась в будущее. Увидела себя, совсем старушку, мудрую и сломленную, смотрящую фильм из своей юности. В этом фильме показывали Чеда Дирборна, Уилла Стинсона и Аллана Теллера в детстве – мальчишек, тупых мальчишек, невиновных в большинстве преступлений, в которых я мысленно их обвиняла.

…пожалуйста… о, пожалуйста…

Обходя стулья, мы с Гарри двинулись на этот голос. Меня охватило безразличие и спокойствие – последняя стадия отравления угарным газом.

Из темноты донесся звук, от которого волосы у меня на затылке встали дыбом.

Грибок стал редеть. Сквозь него снова проступила труба. Поток воды по центру превратился в тонкую струйку. Я провела телефоном по дуге, достаточно широкой, чтобы увидеть, что находится впереди…

На стене туннеля что-то было. Кусочек карамели прилип к бетону.

Он едва заметно замерцал и исчез.

Меня поразил новый запах. Не травянистый аромат грибов или запах чистой дождевой воды, которые могли бы означать, что мы приближаемся к ливневой канализации. Это была свинцовая, гнилостная вонь, от которой у меня перехватило дыхание.

Свет упал на шесть слов, выведенных краской из баллончика.

Я водила фонарем по трубе, пока луч не осветил пространство перед нами.

Мир завертелся вокруг своей оси, когда я узрела смерть.

Я, конечно, видела вещи, которые, возможно, людям в моем возрасте видеть не стоило. Но впервые в своей жизни я смотрела на мертвое тело.

…пожалуйста, о боже, пожалуйста…

Это был голос не Эстель. Его фальшивость теперь стала очевидна. Он эхом отразился от стен, безжизненный и бесчувственный, голос робота.

Он не мог принадлежать Эстель. У Эстель не осталось головы.

Она сидела на стуле, ножки которого неустойчиво балансировали на внешнем выступе изогнутой чаши трубы. Деревянном кухонном стуле из ее собственного трейлера. Сначала мой разум не мог сопоставить фигуру на этом стуле с человеческим телом или вообще с чем-либо, что когда-то дышало. Я видела только какой-то бесформенный предмет. Сырой, вскрытый мешок с птичьим кормом.

Она сидела выпрямившись, расставив ноги и положив руки на бедра. Эстель была обнажена – и это, возможно, было хуже всего, – кожа на грудной клетке была покрыта трещинами толщиной с волос. Ее живот – нет, весь торс – выглядел как надувной шарик, который надували до тех пор, пока он чуть не лопнул, прежде чем кто-то выпустил воздух обратно.

На тыльной стороне ее ладоней поблескивали монеты-близнецы. Шляпки гвоздей. Огромные пятнадцатисантиметровые гвозди – железнодорожные костыли, как назвал бы их мой отец – были вбиты в ладони Эстель, в бедра, пригвоздив ее к стулу, как бабочку в витрине с образцами. Ее ноги застыли в состоянии трупного окоченения, они были разорваны в тошнотворном рывке.

Хочешь, вторая мама тебя покатает, Мэгги?

Голос Эстель – тот, что звучал у меня в голове, – вырывался из затвердевшей, бездонной дыры на обрубке шеи… Нет, это был даже не обрубок. Вся шея была уничтожена, остался только обвисший воротничок, будто у длинного носка износилась резинка. Остатки верхней части позвоночника и черепа были разбросаны по стулу или покрывали плечи; они блестели в свете телефона, как осколки разбитой посуды.

Один глаз, сморщенный, как изюминка, сиротливо уставился на Эстель с того места, где приземлился, – на сгибе ее локтя.

Запрыгивай на пони, дорогая. Двадцать баксов за поездку. По пятницам за полцены.

Я собрала воедино все детали трупа Эстель: впалую грудную клетку; две плоские впадины грудей, которые выглядели так, словно были выедены изнутри; дыру над ключицами, которая казалась не только глубокой и темной, но и каким-то образом пустой.

Создавалось впечатление, что что-то вышло из Эстель. Что-то, что росло внутри нее, как… как…

Вот тут-то все и превратилось в сказочный пейзаж; возникло ощущение, что я попала на одну из тех картин, где глаза смотрят из-под полей мужского цилиндра, или лестницы без конца и начала поднимаются в небо цвета сахарной ваты.

Теперь и тот звук вернулся. Жужжание, напоминающее копошение насекомых.

В трех метрах от тела Эстель, подвешенного на проволоке, прикрепленной к втулке, которая была ввинчена в верхнюю часть туннеля, висел…

– Это мясо, – сказал Гарри, тоже заметив его.

…кусок мяса на крючке. Возможно, когда-то это было жарко́е из жирной грудинки, но теперь мясо было скомкано, как кожа у азиатских собачек, как их там… Шарпеи.

Под мясом стоял дешевый пластиковый столик, какие были на многих верандах в окрестностях Нота. Вокруг его ножек вились полевые цветы и сорняки с красными стеблями. На нем стояла стеклянная банка, наполовину наполненная каким-то темным веществом.

К стакану был приклеен кусочек белой хоккейной ленты. На нем было написано два слова.