Энтропия за пределами зрачка - Л. Гёльц

— Типа и Цыпа, — сказал дед. — Помнишь?

— Что?

— Типа и Цыпа, — повторил он. — Журавлики, которых ты нарисовал в детстве.

Я нарисовал? Что за бред…

— Странные имена…

— Баб Люда так же сказала, — засмеялся Коля. — Ты в детстве любил слово «типа». Как ни вещал чаво, сразу «типа» да «типа». Вот и назвал я так журавлика. А Цыпа так, для созвучности. Тебе было любо, а я и рад.

Что за чёрт? Я ведь и вправду в детстве имел привычку на это слово-паразит. Когда в школу пошёл, учительница меня постоянно за него отчитывала… потом самому надоело, специально постепенно отучал себя его говорить. Но откуда?..

— Чаво встал, заходи давай, — дед приглашающе помахал рукой. — Сени выстынут из-за тебя. Как был дитём ещё негодником, так и остался, глянь, — он опять улыбнулся.

Я помотал болящей головой, пытаясь распутать клубок разнообразных мыслей. Кто этот мужчина? И почему он знает обо мне такие вещи? Почему говорит так, будто давно меня знает? Сообразить хоть что-то не получалось… Шагнул внутрь дома.

Обстановка внутри мне показалась ещё более знакомой. Небольшие сени, за ними жилая комната. Старая кирпичная печка у входа. Две жёсткие на вид койки из бесшовных стальных труб, на одной из которых лежал вязаный плед. Ковёр с вышивкой в стиле хохломы по центру комнаты. Круглый стол с потемневшим от времени самоваром посередине. Тумбочка, а на ней стоит высокая хрустальная ваза с давно засохшими цветами.

Почему где-то глубоко внутри во мне теплится странное ощущение, что я здесь уже был когда-то? Я ведь не мог забыть о том, как уже приходил в деревню, окруженную полями с красной травой… Или мог? Нет, это всё до ужаса странно… нужно понять, что за хрень здесь происходит.

— Чаю? Авось, как обычно, с краснокорнем?

Что такое краснокорень, я понятия не имел, но решил не спрашивать. Просто молча кивнул, сев на одну из кроватей.

Дед налил воды в самовар, после чего закинул в трубу уголь, поджёг и раздул. Когда вода закипела, он сполоснул кипятком заварник и убежал на кухню.

Мой взгляд упал на грубой работы деревянный книжный шкаф, в котором между двумя энциклопедиями, я почему-то был уверен, спрятана раскраска с машинками…

Во мне появилось навязчивое желание проверить внезапно возникшее воспоминание. Я положил рюкзак у кровати и подошёл к шкафу. Нашёл две древнего вида толстые энциклопедии по литературе. Отодвинул одну из них… и мне в руки выпала тоненькая цветастая книжечка.

Раскраска. С машинками.

Перестав что-либо понимать, я обессиленно упал обратно на кровать. Святые черти, что всё это значит?.. Откуда я мог знать о том, что спрятано между книгами? И почему мне кажется, что это я положил раскраску туда?

Как же болит голова…

Николай вернулся с заварником в руках, залил кипятком из самовара и поставил на конфорку сверху. Вскоре на весь дом разнёсся яркий аромат, показавшийся до боли знакомым… Краснокорень, значит?..

— А, нашёл-таки, — дед с ностальгическим видом кивнул на раскраску, сжатую у меня в руках. — Любо было тебе её раскрашивать, пока ждал, когда баб Люда приготовит ужин. Помнишь, Максим?

— Нет, — покачал головой я, что болезненно отдалось в висках. Я освободил руки и помассировал переносицу. — Не было такого. Не помню…

— Как жеж так? — Николай присел на стул рядом, разведя руками и уперев их в бока. — Я тебе новую каждый праздник задаривал. Ты ещё постоянно карандаши грыз, а баб Люда тебя гоняла за это… От здесь и сидел. За столом, прям на этом самом стуле, где ты щас.

— Не здесь, — неожиданно для самого себя возразил я. — Там, где ты. На том.

— Ай, дурья моя голова. Точно, тута, не там. Старый уже я, Максимка, память не та.

Он встал и налил мне чаю. Я сделал глоток… Точно! Это тот самый вкус из детства… Я действительно его пил раньше, притом часто. Но откуда я знаю вкус чая из краснокорня? Ведь в моём родном мире его нет, верно же?

А голова болела всё сильнее. Мне становилось совсем дурно.

Осмотревшись вокруг, я зацепился взглядом за фотографию, стоящую около вазы на тумбе. Сфокусировавшись на ней, я понял, что там запечатлено два подростка — я и… Самбист.

— Дед Коль… откуда это? — я рукой указал на изображение в рамке.

— Да это ж ты с Лёшкой. Его тоже забыл, чтоль? Во дела… Вы лучшими друзьями были, целыми днями вместе гуляли.

— Его я как раз-таки помню… А вот момент, в который сделано это фото, нет.

— Это вам лет по пятнадцать, милок. Вы в тот день жеж подрались ещё, он тебя слабаком назвал во время ссоры, ну ты и влетел сдуру на него с кулаками.

— Разве такое было?

— Бывало, бывало. Дождь ещё стоял, вы в грязи были оба, когда баб Люда вас разнимала. Ты потом ещё неделю с огромным фингалом под глазом ходил. Надутый был на дружка своего, чай, огрел он тебя знатно.

— Не было такого…

— А ещё ты грустный был. Целыми днями из дому не казал носу. Боялся, что после ссоры общаться не будете. Очень переживал ты тогда, Максимка…

В груди болезненно защемило. Это чувство казалось мне знакомым… Я… действительно боялся, что потерял друга? А ведь и правда, я помню, что однажды мы подрались и я переживал. Но что было причиной нашего конфликта?

— Не помнишь, ась?

— Я… не уверен. Вроде… что-то было.

— Эх, молодёжь… Юнец ещё, а память ужой хуже, чем у дед Коли, — он улыбнулся, сделав глоток чая.

Я поставил локти на стол, уперев лоб в ладони. Внутри меня творился полный хаос. Голова гудела так, что было уже практически невыносимо. Мысли путались… Я перестал понимать, что из того, что я помню — правда, а что нет…

— А ты знал мою мать? — почему-то решил спросить я.

Дед нахмурился, откинувшись на спинку стула.

— Угумс. Её ж вся деревня знала… Это надо жеж бросить ребёнка, чтобы заниматься