Прачечная потусторонних услуг - Владимир Ахматов

была свобода. Вокруг лежали покалеченные охранники — им так и не пригодились дубинки. Если бы он знал близость с женщиной, то сравнил бы эти минуты с жёстким сексом. Исступлённая схватка, где боль сливается с наслаждением. Краткий миг на пике — и резкое падение в пропасть, где расслабление и усталость. Силы, как и ярость, оставили его. Вадим вновь стал просто мальчишкой — то ли двенадцати, то ли восемнадцати лет — одиноким и несчастным. Слёзы навернулись на глаза. Слёзы раскаянья — всё, что он сделал, не имело смысла. Полумертвые медики не вернут потерянного времени — потерянной жизни.

— А ты крутой! — раздался голос с лестницы. Сосед спускался неторопливо, с деланным восхищением, даже похлопал. — Не ожидал… Конечно, это всего лишь ночная смена — человек десять дежурных. Но всё равно… Да, ты парень интересный!

— Отвали! Зачем приперся?

— Я-то? Забрать тебя. Научить уму-разуму. Сделать человеком…

— Хватит с меня учителей! Убирайся!

— Нет.

В этом коротком, тихом «нет» прозвучало несоизмеримо больше, чем полагается. Даже эхо в пустом холле отозвалось, и рубашка на спине затрепетала. Вадим вдруг осознал, что они поменялись ролями — теперь сила была на стороне небритого соседа по палате. Вадим удивлённо обернулся и удивился ещё больше, обнаружив его прямо перед собой, он удивился в последний раз, когда сосед вколол ему в плечо целый шприц чего-то

— Что… Что ты делаешь⁈

— Спасаю тебя…

Вадим дёрнулся, попытался бежать, но ноги стали ватными, а руки — свинцовыми.

— И ты меня предал!

— Нет… Я тебя никогда не предам…

Это были последние слова, которые он услышал, прежде чем накрыла тьма.

* * *

Вадиму снился борщ: наваристый, тёмный с розовыми нитями капусты на поверхности. Между колечками пара лениво плыл лавровый лист и кусочек нежного мяса. Не обязательно пробовать, чтобы понять — вкуснее никто никогда не варил. А какой аромат! Он проснулся, но сон не выветрился — перешёл вместе с ним в реальность — Вадима окружал дразнящий запах борща.

В полумраке трудно было разглядеть, где он оказался. Комната без окон. Одинокая свеча на табурете у изголовья отбрасывает неровные тени. Кровать поразила размерами, мягкостью перины, шёлковым холодком простыней. Сверху ниспадает прозрачный полог. Вадим чувствовал себя отдохнувшим — забытое ощущение — и зверски голодным. Голод, подстёгнутый манящим запахом, гнал на поиски еды. Осторожность шевельнулась где-то на задворках сознания, но он отогнал её — хуже, чем было, уже не будет.

На полу — мягкий ковёр. На босые пятки налип песок — видимо, тут давно не прибирались. В углах громоздились странные вещи: старый самовар, балалайка, резной подсвечник, залитый красным воском. В коридоре чуть чище. Всё вокруг напоминало декорации к историческому фильму: мебель, драпировки, аксессуары кричали о XIX, если не о XVII веке. Стены украшали потускневшие портреты в позолоченных рамах. Вадим усмехнулся — живо представив, как какой-нибудь царь лично варит борщ в своих палатах. Запах совсем не вязался с интерьером.

Он миновал несколько запертых дверей, свернул направо — и очутился на вполне современной кухне. У плиты с алюминиевой кастрюлей стоял его бывший сосед по психушке, одетый, как и Вадим, в семейные трусы и майку. Холостяцкая идиллия, чёрт побери.

— Мне уже надоело говорить тебе: «Доброе утро», — не обернувшись, сказал сосед. — Мы слишком часто стали просыпаться вместе — это плохая традиция, ты ведь можешь привыкнуть…

— Да, я не…

— Шучу, — без тени улыбки перебил тот, — мы с тобой теперь что-то вроде напарников, поэтому учись сечь фишку!

— Чего?

— Блин, забыл — ты же коматозный, по-нашему не понимаешь… Короче, навёрстывай, я тебе не нянька… Хавать… То есть, есть будешь?

— Я знаю, что такое «хавать». Буду!

— Ок.

Сосед зарос щетиной ещё сильнее, становясь похожим на афганца. Разливая борщ, он насвистывал простенький мотив, а Вадим давился слюной. Борщ и впрямь оказался божественным. С каждой ложкой горячего свекольного бульона по телу разливалось блаженство. Вадим опустошил две тарелки, прежде чем откинулся на спинку старинного стула.

— Спасибо.

— Клёвый супчик?

— Вообще! Я никогда не ел ничего вкуснее!

— Угу, — подмигнул сосед. — У меня чёрный пояс по готовке. Пробовал бы ты мой печёночный паштет — вот это шедевр, а супы — так, баловство.

— Слушайте, мне как-то неудобно, но я мало что…

— Мы с тобой раз и навсегда перешли на «ты», — перебил мужчина, протирая свою тарелку мякишем. — Знаю-знаю, ты забыл, как меня зовут. Я Грег Прад — твой спаситель, напарник и наставник. Можешь звать меня Капитан.

— Вы… то есть ты — солдат?

Прад усмехнулся чему-то своему.

— Можно и так сказать… Солдат света, — захохотал в голос. — А теперь телевизор глянем — утренние новости пропускать нельзя!

Большой жидкокристаллический — самый современный и без сомнения до неприличия дорогой экран показал строгую телеведущую — «Екатерина Алексеева» — подсказал титр, перечислявшую события, произошедшие за ночь. Вадим не любил новости, поэтому сосредоточился на мятных пряниках, запивая их необычным терпким чаем.

— Группа педофилов терроризирует детский лагерь «Артек», — сказала ведущая. Вадим чуть не поперхнулся.

— Сатанисты вырезали послушников старообрядческой общины под Воронежем, — продолжал телевизор.

— Ничего себе новости! — пряник завис перед ртом. — Два таких события и в один день!

— Салага, привыкай! Это только начало…

— В смысле… — он вовремя спохватился, вспомнив запрет на фразу. — То есть, как это — «только начало»?

— Пока ты в коме валялся, мир издох и теперь разлагается в прямом эфире. Цензуры нет — всё показывают без купюр: кровь, кишки, сперма — всё в прямом эфире, — Прад с почти любовью посмотрел на экран. — Обожаю!

— ЧП в столице. За одну ночь погиб персонал дежурной смены психиатрической клиники имени Корсакова. Обстоятельства выясняются. Началось следствие. Уже известно, что около пятнадцати человек подверглись нападению пациентов. Остальные погибли при невыясненных обстоятельствах. Главврач клиники, профессор Вэбер, покончил жизнь самоубийством, — экран показал кровавую лужу на асфальте, куски мяса на гусеницах трактора, кости в снегу. Вадиму стало дурно — борщ попросился наружу. — Профессор выбрал нестандартный способ суицида — лёг под гусеницы снегоуборочной машины. Мы будем следить за расследованием. — Пообещала Екатерина Алексеева, на лице которой не дрогнул ни один мускул.

Вадим ошалело смотрел на Прада, который с любопытством изучал его реакцию.

— Что это было?