Искусственные ужасы - Борис Хантаев

– Я лично не жду ничего от Фишера. Он изжил себя, – отвечал ему один.

– Время берёт своё, ни один талант не вечен, – рассуждал другой критик.

От всех этих разговоров Густаву захотелось исчезнуть. Закрыть уши и не слышать совершенно ничего. Он был готов к любой публике, но только не к критикам. Хотя чего он ожидал? Уже когда продюсер объявил о закрытом показе, Густаву это показалось опрометчивым решением. А сейчас он и вовсе решил, что Ангел издевается над ним, проверяет на прочность.

Фишер не хотел оставлять жену одну в фойе, не хотел, чтобы она наслушалась всех этих разговоров и расстроилась, ведь он видел, с каким предвкушением Лили ждала начала. Поэтому Густав отвёл её в зал и оставил в середине партера[13], обещая скоро вернуться.

В таком нервозном состоянии он попытался отыскать продюсера, но тот словно сквозь землю провалился. Хотя ещё с утра ему казалось, что Ангел, как и всегда, наблюдал с бельэтажа. Но сейчас его не было на привычном месте. И от этого волнение Густава только выросло, дыхание сбилось, а голова закружилась. Ему бы присесть и успокоиться, но вместо этого он, утирая пот с лица, отправился в гримёрку, чтобы срочно переговорить с Адольфом.

Режиссёр не должен волновать актёра перед выступлением. Особенно известием, что зрители будут оценивать его предвзято, заранее намереваясь списать в утиль. Ведь именно так они и поступили в прошлый раз, и ничто не мешает им сделать это снова. Но как друг он не мог оставить эту ситуацию без внимания.

Без стука он открыл дверь в гримёрку и увидел Брауна, который сидел, откинувшись на спинку стула. Его довольное лицо расплылось в широкой улыбке, стоило Густаву переступить порог. Актёр выглядел слишком расслабленно для того, кому скоро выходить на сцену. И это окончательно добило Фишера. Он сразу же подумал, что друг сорвался и от волнения решил перед выходом по-быстрому словить кайф.

– Только этого не хватало! – Густав резко захлопнул дверь и подлетел к другу, едва не схватив того за грудки. Его буквально трясло. – Ты опять взялся за старое?!

Улыбка с лица Адольфа сползла так же быстро, как и появилась. Он поднялся со стула и нахмурился.

– Конечно нет. С чего ты вообще взял?

– Просто твой вид… Мягко говоря, ты выглядел слишком расслабленным. И я подумал…

– Нет, – перебил его Браун. – Забудь, это в прошлом.

Серьёзное лицо и совершенно ясный взгляд друга успокоили Густава, и он постепенно начал остывать. Всё-таки не за этим он пришёл. Ему требовалось поделиться тем, что его мучило всё это время.

– Там эти чёртовы критики. Те самые, Ангел пригласил их. А я… – Густав понизил голос почти до шёпота, – не знаю, во что мы ввязались. Но у меня дурное предчувствие. Ты мой друг, и я не могу тебе этого не сказать. С тех пор как я ввязался в постановку, меня преследуют видения и снятся кошмары. Я переживаю за жизни сына и жены. А пьеса должна не просто состояться, а произвести фурор.

– Успокойся. В этот раз всё будет иначе.

– Как я могу успокоиться?! – Он повысил голос, совсем забыв, что у стен тоже есть уши. – Я ощущаю себя связанным по рукам этим проклятым продюсером, кем бы он ни был. Ты же слышал, что он сказал за ужином: если что-то пойдёт не так, последствия для всех будут катастрофические. Понимаешь?! А теперь он пригласил этих критиков. За что?! За что?!

Он схватился за голову, прокручивая в голове события – одно хуже другого. Ему хотелось верить, что всё пройдёт гладко. Но мозг как будто нарочно цеплялся за худший сценарий.

– Густав. – Браун схватил его за плечи, чтобы привлечь внимание, и тот уставился на друга так, будто впервые увидел. В ушах стучало, но Густав постарался сфокусироваться на лице приятеля. – Ты же доверяешь мне? – Дождавшись кивка, Адольф продолжил: – Я давно понял, что этот Квазимодо[14] не так прост. И если он хочет, чтобы пьеса состоялась, так оно и будет. А сейчас возвращайся в зал и расслабься. На этот раз критики не посмеют отзываться плохо о пьесе, а особенно о моей актёрской игре. По крайней мере, я прослежу за этим. – Последние слова были сказаны скорее не ему, но глаза Брауна, в которых сверкнул какой-то недобрый огонёк, заставили Густава забеспокоиться.

– Кстати об Эмилии: как она? Она точно сможет играть? – уточнил Фишер, вспомнив ещё об одной причине своего беспокойства.

– С ней всё хорошо. Просто доверься мне. И возвращайся в зал, я сам к ней зайду. – И Браун выпроводил его из гримёрки.

Вернувшись к жене, Густав так и не смог расслабиться. Если бы не Лили, державшая его за руку, он бы сорвался, чтобы в очередной раз всё проверить.

* * *

Когда подошёл к двери гримёрной Эмилии, Браун услышал весёлые голоса. Он постучал и после бодрого «войдите» открыл дверь и зашёл.

Эмилия сидела на стуле, а перед ней, склонившись, стояла высокая девушка – гримёр-постижёр, которая вносила последние штрихи в образ белокурой распутницы Оделии.

– Ну, вот всё и готово, милая, – закончив, сказала девушка и, развернувшись, увидела Адольфа. – А, вы-то мне сейчас и нужны, герр Браун. Вас мне нужно очень быстро подготовить.

– Конечно, дайте мне только минутку переговорить с Эмилией, и я весь ваш, – улыбнулся он гримёрше и перевёл взгляд на Ланге, которая выглядела в этом образе очень соблазнительно. Длинные светлые волосы обрамляли привлекательное лицо, спадая волнами на плечи и грудь, доходя до самой талии. Яркий макияж подчёркивал синеву её глаз. Кроваво-красный корсет с чёрными розами по бокам стягивал талию и приподнимал соблазнительную грудь. Юбка того же цвета струилась по бокам, доходя до пола, и открывала стройные ножки в чёрных чулках. Довершала образ искусственная алая роза в волосах.

– Минуту и ни секундой больше, – услышал Браун голос гримёра, не отрывая взгляда от Эмилии.

Когда дверь хлопнула и они наконец остались наедине, Адольф подошёл к ней.

– Сегодня ты особенно хороша. – Ему захотелось прижать её к себе, но после прошлого раза он не рискнул. Тем более он ещё успеет нацеловаться с ней на сцене. – Ну что, ты готова покорить сердца этих мерзавцев, моя малышка Бонни?

Она удивлённо на него посмотрела, видимо, не понимая, почему он называет зрителей мерзавцами. А он и не хотел ей объяснять, потому что это было ни к чему. Но то, что там, в зале, сидели самые настоящие стервятники, готовые их разорвать, как