Искусственные ужасы - Борис Хантаев

не стала спрашивать, почему хозяин странного дома в этом так уверен – она просто выпила, как и все, ужасный напиток. Её передёрнуло. Мысль о том, что она ввязалась во что-то очень страшное, ещё сильнее засела у неё в голове.

– Не будем омрачать этот ужин пустыми страхами и ненужными разговорами. Я уверен, что всё получится. У нас сегодня, можно сказать, своя тайная вечеря. Давайте проведём её подобающе. – Ангел вновь стал разливать абсент, и теперь никто не смел отказываться.

– Если это тайная вечеря, то кто тогда здесь Иисус? – взяв свою рюмку, полюбопытствовал Браун, который так и не снял кожаную куртку. – Зная всю историю и учитывая, что тайная вечеря для Иисуса была последним ужином перед его жуткой смертью, я совсем не желаю быть им. Уверен, что и Густав предпочёл бы отказаться от такой роли. Остаётесь только вы, дорогой продюсер.

Ангел внимательно посмотрел на нахального актёра, но его лицо не выражало злости.

– А с чего вы взяли, что Иисусом обязательно должен быть мужчина? Учитывая современные нравы и равенство полов, им вполне может оказаться Эмилия или Лили. Но не так важно, кто здесь Иисус, – гораздо важнее, есть ли среди нас Иуда.

На несколько секунд в большом зале воцарилось молчание, которое было гораздо привычнее для этого дома, чем шумная беседа.

– Я хочу спросить кое-что, – начал хозяин дома, когда все приступили к ужину. – Нет ли у кого-то из вас Мегиддонского кинжала? Я готов заплатить за него три миллиона евро. Я готов отдать пятьсот тысяч только за информацию о том, у кого находится эта реликвия.

– Что это ещё за кинжал и почему вы готовы за него столько заплатить? И почему думаете, что он может быть у кого-то из нас? – задала ряд вопросов Лили, которая и вправду впервые слышала это название. Зато она с удовольствием нанизывала на вилку ароматный запечённый картофель.

Ангел поднял свою рюмку:

– Думаю, нам стоит выпить, прежде чем я начну отвечать.

Все вновь выпили горький абсент.

– Примерно в сотом году нашей эры жил мужчина по имени Мегиддон. Он, скорее всего, был самым первым серийным убийцей и точно самым продуктивным. Я боюсь называть число его жертв, так как вы всё равно мне не поверите. Этот человек, если его можно так назвать после всех злодеяний, убивал не ради наживы или злости, он убивал потому, что это ему нравилось. Отнимая чужую жизнь, Мегиддон чувствовал себя богом. – Ангел подошёл к мольберту, который стоял рядом с круглым столом, и скинул чёрную ткань, скрывавшую картину. – Здесь его попробовал изобразить один немецкий художник.

На картине они увидели мужчину, полностью обнажённого и с ног до головы измазанного в крови, с грязными тёмными патлами. Его полыхающие глаза были полны безумия. В руках мужчина держал серебряный клинок.

Густав Фишер сразу заметил размашистую подпись «Роберт» в углу картины, но не стал ничего говорить: сейчас ему было интереснее дослушать историю.

– Мегиддону довольно быстро надоели простые убийства, и он стал превращать их в некое извращённое и только ему понятное искусство. Он убивал людей прямо на площади у всех на виду. На базаре он мог отрубить кому-то голову и подкинуть её слепому торговцу тыквами. Он складывал вырезанные сердца в садах, среди прекрасных роз. Мегиддон практически ничего не боялся, ему было не страшно попасть в ад, ведь там, он считал, его примут за героя, сделают своим королём. Единственное, что не давало ему покоя, – мысль о том, что после смерти ничего нет, лишь безмолвная чернота.

Ангел на мгновение замолчал, словно подбирая нужные слова. Он стал что-то еле слышно бормотать себе под нос, но потом снова заговорил в полный голос.

– Жизнь можно сравнить с рекой, а Смерть – с океаном. Ничто в нашем мире не вечно; что было в реке жизни, обязательно окажется в океане смерти, а что уже было в океане, никогда не должно возвращаться в реку. Так устроен мир, этот порядок ни в коем случае нельзя менять. Мегиддону чудом удалось поймать время. Он нашёл место, где река впадает в океан, и извлёк оттуда кинжал, который в будущем станет носить его имя. Убивая этим оружием, он забирал чужие жизни, чужое время. Мегиддон стал бессмертным, он никогда не болел, и старость не трогала его. Так он прожил целую тысячу лет, убивая всех, кто попадался ему на пути. Тысяча лет – это очень много. Убийства перестали доставлять ему столько радости. Он больше не чувствовал себя ни королём, ни богом. Снаружи он всё ещё был молод, но внутри давно стал мертвецом. В один из прекрасных дней Мегиддон решился попрощаться с жизнью – его уже не трогала мысль о безмолвной черноте. Он повесился, но не умер; прыгнул в костёр, но всё равно остался в живых. Бессмертие стало его проклятием. В отчаянии Мегиддон вонзил кинжал себе в грудь. Только так он смог обрести покой. На несколько столетий Мегиддонский кинжал исчез, океан поглотил его. Но потом он вновь появился в реке и находится в ней до сих пор. Обычный человек с его помощью может забрать себе любой талант или молодость, почти всё что угодно. Но за это будет своя цена: дух убитого будет вечно преследовать его, и чем больше людей он убьёт, тем больше мертвецов будут ходить за ним. Если, конечно, обладатель кинжала не истинный убийца, каким когда-то считал себя Мегиддон. В таком случае вместо мертвеца появится произведение искусства, но за всё время такого ни разу не случалось.

Ангел пристально обвёл всех взглядом, словно проверяя, насколько внимательно его слушали.

– И теперь я повторю свой вопрос. У кого-то из вас сейчас есть Мегиддонский кинжал или, возможно, кто-то знает, где этот артефакт может находиться?

– Мне что-то плохо, я, пожалуй, выйду, – заявила Эмилия и поднялась из-за стола. Её лицо стало таким бледным, будто она увидела привидение.

– Туалет на втором этаже справа, милая Эми, – подсказал хозяин дома.

Она поспешно вышла, а Ангел направил взор на оставшихся за столом гостей.

– Ещё абсента? – спросил он.

– Я не против, – усмехнулся Адольф, а после добавил: – У меня нет этого кинжала, если бы был, я бы отдал вам его за три миллиона – это, чёрт возьми, огромные деньги. Пожалуй, пойду посмотрю, как там Эмилия, всё-таки мне завтра с ней играть. А вы пока наливайте.

Браун также встал из-за стола и направился наверх.

Эмилия не пошла в туалет, ей вправду было плохо, но по другой причине. Теперь она, кажется,