Демон из средней школы. Повесть первая - Фил Шрайбер

Гин принялась вылизывать лапу. Котори присел рядом.

— Тебя я тоже буду слушать.

Она на миг замерла с поднятой лапой.

— Ещё бы ты меня не слушал.

Каждое утро Котори бегал вниз за горячей кашей. Продавец грел, не спрашивая. Старику хватало половины пакета; вторую половину Котори предлагал Гин, и та ела, отвернувшись.

— А ты? — спросил старик однажды, глядя на ложку.

— Я не ем. Мне не надо.

Старик ещё немного подержал ложку на весу, потом кивнул и доел кашу. Спрашивать почему не стал.

На бревне старик как-то поднял голову к колоколу.

— Звонит?

— Он отзывается, когда внизу звонят в колокола.

— А сам?

— Сам я звонил только один раз, в первую ночь. — Котори показал на бревно, на котором старик сидел. — Это бревно я тогда не смог поднять, пришлось толкнуть колокол ладонями.

— И что?

— Внизу собака залаяла. Больше никто не отозвался.

Старик посмотрел на его ладони, потом — на трещину, которая шла от верхней части колокола до самого нижнего края.

— Ясно.

Однажды старик заснул на бревне с раскрытой ладонью. Камень лежал на ней. Котори наклонился — не взять, посмотреть.

Знак был вырезан глубоко. Сверху рожок, посередине что-то вроде ящика, снизу — как ноги.

Он тронул край пальцем. Камень был тёплый. Ладонь под ним — нет.

Котори накрыл её второй рукой старика и отошёл.

Уроков было два, если это были уроки.

Первый — на бревне. Старик долго смотрел на ворота и спросил, не поворачивая головы:

— Кому ты служишь?

— Тому, кто придёт.

— А кого ждёшь?

— Не знаю. Кто придёт, тому и служу.

Старик повернулся к нему и некоторое время молчал. Котори уже подумал, что ответил неправильно, но объяснить иначе не умел.

— А я, когда меня спрашивали, кто я, называл свой номер, — сказал наконец старик.

— Какой номер?

— Сто шестнадцать.

Котори повторил про себя, но на слове «сто» сбился: вспомнилась песня танто. Он начал заново и на этот раз договорил число целиком.

— А кому давали такие номера? Всем, кто служил вместе с вами?

— Теперь уже неважно. — Старик пожевал губами, словно подбирая слова. — У нас это называлось…

Он замолчал, хотя глаза оставались открыты. Котори ждал. Старик потёр большим пальцем костяшки другой руки.

— Неважно, как называлось.

— Гин говорит, что я отношусь к прочему, — сказал Котори.

Старик посмотрел на него и чуть улыбнулся.

— Тоже годится.

Позже, когда они возвращались от бревна к крыльцу, старик остановился у ступенек. Одной рукой он держался за плечо Котори, другой показал на ряды черт, процарапанных рядом с термосом.

— Эти ты отметки ты рисуешь? Зачем?

— Я так считаю тех, кто приходит в храм. За каждого оставляю черту.

— И за меня оставил?

— Пока нет. Вас я сюда привёл, а считаются только те, кто сам пришёл.

Старик ещё раз посмотрел на черты.

— Считай, — сказал он. — Всегда считай.

Позже Котори довёл старика до ворот. У стража без лапы тот остановился и поднял голову к верёвке между соснами. Ветра не было, и привязанные к ней бумажки висели неподвижно.

— Кто это сюда повесил?

— Люди оставляли плохие предсказания. Большинство ещё до меня здесь висело, а вон те две мы с Нанами привязали.

— Не снимай их никогда.

— Я и не собирался.

Больше он в тот день ничего не сказал. Только на циновке, засыпая, повернул голову к часам.

— Часы всегда стоят?

— С тех пор, как я появился, всё время стоят.

— Хорошо.

Один раз Котори спросил первым.

— А вы чем раньше занимались? До того, как я вас на скамейке нашёл.

— Я просто старик.

Котори посмотрел на зажатый в кулаке камень. Хотел спросить, зачем он простому старику, но Нанко отвернулся к стене.

— Ладно, — сказал Котори. — Не хотите — не рассказывайте.

На пятый день он вернулся из магазина с кашей под курткой и не нашёл старика на бревне.

Тот был в зале. Сидел у своей стены и дышал так, будто прошёл не двадцать шагов, а всю тропу.

— Вы сами дошли?

— Дошёл.

Котори поставил кашу на пол и