Демон из средней школы. Повесть первая - Фил Шрайбер

Он стоял, упершись ладонями в колокол, и никак не мог решиться.

— Слышу тебя, — шепнул он колоколу.

И лица повернулись. Все разом. До этого они смотрели сквозь него, как смотрят сквозь стекло на то, что за ним. Теперь смотрели на него. Их стало больше — или он теперь видел всех. Глаза у них были не такие, как на стене. И не такие, как у него. Темнота у ворот сжалась, подалась вперёд, и лица собрались в ней к одному месту — к нему.

— Мальчик, — сказали они.

Одни кричали, другие шипели, третьи выговаривали слово с долгим, почти жалобным стоном.

Голосов противнее Котори не слышал ни у кого. Даже у самых плохих людей. Или у тех, кого он считал плохими, — например, у господина Кобаяси.

Господин Кобаяси жил у дороги к вокзалу, на первом этаже, где окно выходило прямо на тротуар. Летом окно держали открытым. Котори проходил мимо по вечерам и слышал, как господин Кобаяси, выпив, бьёт жену и ругает её такими словами, что Котори переходил на другую сторону улицы. Потом жена брала сковороду и отвечала ему тем же. Котори стоял на другой стороне, не зная, кому из них помогать, и уходил, когда сковорода брала верх. Голос господина Кобаяси он считал самым противным на свете.

Даже у господина Кобаяси голос был не такой.

— Мальчик. Подойди поближе.

— Больно не будет. Убьём-съедим-разорвём на клочки — и не больно.

— Отдай нам старика, мальчик.

Кто говорил, разобрать было нельзя. Одно лицо всплывало, начинало фразу и исчезало; другое договаривало; третье в это время смеялось. Мужские голоса сменялись женскими, детскими. Но говорили они будто одним ртом.

— Зачем тебе этот дед? Старый. Никудышный.

— Он ничего не помнит. Он сам при смерти.

— Нанко, — сказал один голос. Совсем как старик.

— На-а-а-а-анко! — тут же передразнил его другой.

— НААААНКО! — прохрипел третий каким-то невозможно визгливым басом.

Котори оглянулся на дверь. Старик сидел у стены и рта не открывал.

— Мы его давно знаем. Он нас тоже. Спроси его.

— Он нам нужен. Только он. Ты нам не нужен, мальчик. Отдай-отдай.

— А ты молодой. Тебе рано умирать, мальчик.

Умирать. Что для него значит умереть, Котори не знал. Гин сказала летом: про прочее не написано. Так и здесь — прочему не рассказали, что значит родиться и что значит умереть.

Толчок. Хрустнуло в зубах — ближе, чем в прошлый раз. На верёвке между сосен качнулись бумажки; ветра не было. Одна оторвалась, зацепилась за соседнюю и повисла. Под навесом стукнули дощечки. На крыше хлопнул брезент. У стража без лапы с плеча посыпалась каменная крошка.

— Что ты хочешь за него? Скажи.

— Мы дадим. Мы много чего можем.

— Хочешь, больше не будешь голодать?

— И мёрзнуть. Никогда.

— Хочешь дом? Тёплый. С настоящей постелью.

— Будут звать ужинать. Тебя, мальчик.

— Хочешь, часы пойдут?

— Хочешь узнать, почему остановились?

— Мы знаем. Мы тебе расскажем.

— Хочешь, придёт тот, кого ждёшь?

— Хочешь, найдём, кто тебя потерял?

— Он тебя узнает. Сразу узнает.

Пальцы сами потянулись к другому запястью. Котори остановил руку на полпути, как в первую ночь, и снова положил ладонь на колокол. Часы стояли на четырёх семнадцати с первой ночи. Он давно не ждал, что они пойдут. Оказалось — ждал.

— Ты же наш, мальчик. Мы чуем.

— Из нашего сделан. Что же ты от своих прячешься?

— Думаешь, раз за старика заступился, теперь сам человеком станешь?

— Ты к ним подходишь, а они отворачиваются. Было такое? Проходят мимо, будто тебя нет.

— А мы тебя сразу заметили.

— Иди к нам. Здесь тебе никто не скажет, что ты какой-то не такой.

Котори молчал. Чем он пахнет, он знал: Гин сказала в первую ночь, кузня подтвердила. И люди проходили мимо. Иногда так близко, что приходилось убирать ноги, — и всё равно не замечали.

Но Нанами заметила. И Такаяма. Не сразу, не все, но ведь заметили. А эти чуяли его за воротами и звали своим. Может быть, он и был их. Только почему тогда так не хотелось подходить?

Он оглянулся на старика. Тот всё ещё держал камень у груди. Одеяло сползло с плеча, а поправить его было некому. Котори чуть не шагнул обратно — поправить — и остановился.

Ему обещали дом. Там его будут звать ужинать. Он пытался представить, каким голосом, но слышал только те, что доносились от ворот.

Старик не принадлежал Котори. Он просто пошёл за ним, когда Котори предложил переночевать в тепле. Нельзя было теперь вывести его обратно и отдать тем, кто ждал снаружи. Ни за часы, ни за дом. Даже тому, кто узнал бы Котори с первого взгляда.

— Пожалей себя.