Демон из средней школы. Повесть первая - Фил Шрайбер

Котори посмотрел на старика.

— Вот и молчи, — сказала она. И спустилась на ступеньку.

Рукоять ткнулась ему в руку. Не он её тронул. Танто в ножнах шевельнулся сам, за шнурком, и упёрся рукоятью в ладонь, которую Котори опустил с колокола. Под другой ладонью колокол загудел чуть громче. Котори хотелось верить, что это значит «да».

Котори посмотрел на рукоять. На ворота. На свою руку.

«Танто возьму с собой, но вынимать буду, только если придётся», — обещал он Гин перед тем, как выйти.

Пришлось. Он вытянул танто из ножен. Лезвие вышло легко: он вынимал его каждое утро. Свет из глаз лёг на сталь, и она запела.

На ступеньке Гин дёрнулась. Передние лапы подогнулись, но она устояла.

— Убери, — вырвалось у неё. Как каждое утро.

Котори опустил руку, отводя взгляд от лезвия. Песня притихла.

— Не могу. Ты только не подходи.

Гин посмотрела на нож. Потом на ворота. И спустилась во двор.

У ворот засмеялись. Сначала один голос, тонко и коротко; остальные подхватили, будто только и ждали повода.

— Ножик.

— Ножичек. А мы-то думали, что он там прячет.

— Ты с ним зачем вышел, мальчик? Яблочко почистить?

— Тише, он нас резать будет.

— Всех? Вот этим?

Одно лицо вытянулось из темноты, разинуло рот. Другие теснились рядом, заглядывая Котори через плечо, словно хотели получше рассмотреть лезвие.

— А держит-то как крепко. Смотрите, пальцы побелели.

— Не обижайте его. Он, может, долго собирался.

— Ты хоть знаешь, куда колоть?

— Подойди, мы покажем.

— Ножичек свой не забудь. Без ножичка мы тебя боимся меньше.

Снова засмеялись. Кто-то принялся тонким голосом звать на помощь; другой захныкал, умоляя мальчика убрать страшный нож. Из темноты ему тут же ответили таким же притворным плачем.

Даже притихнув, танто пел совсем не так, как на солнце. Там были горн, руки кузнеца, сотни голосов и склон. Теперь песня была короткой, жадной, весёлой. Бои. Много, один за другим, и в каждом на кромке чужая кровь. Руки менялись, железо оставалось тем же. Лиц оно не помнило. Помнило, как входило в тело. Оно помнило вкус — не такой сладкий, как у того, светящегося, но радостный. Оно не прочь было попробовать ещё. Кого — ему было всё равно. И кто его держит — тоже.

Котори не наклонялся к лезвию. Он знал, что будет, если наклониться: всё сначала.

И оно обещало — теплом в ладони, без слов. Сила будет. Лишь бы рука была крепка.

Лишь бы рука была крепка. Котори посмотрел на свою руку с ножом.

С июня рукав уже не закрывал кисть. Рука выросла. Сильнее не стала. Бревно у колокола он так и не сдвинул: пробовал в первую ночь и потом ещё несколько раз, каждый раз с другого конца. Колокол толкал ладонями, и тот отзывался нехотя, с трудом. Лопата не продавила мёрзлую землю. Молоток дал продавец, потому что камнем выходило плохо.

Никакой он не воин. Воины стояли на стене, и он оттирал им щёки.

Он крепче сжал рукоять. Пальцы дрожали. Что, если он не удержит нож? Если тот ударит не туда? Гин была совсем близко: он слышал её шаги по мёрзлой траве. Что осталось в коротком лезвии от той силы, он не знал. Знал, что оно достало до бога. Кузнец попросил жетон, а отдал свою жизнь. Что попросит железо за силу, оно не сказало. А если возьмёт с того, кто рядом?

Котори снял с колокола вторую руку, обхватил рукоять и отвёл лезвие подальше от Гин.

Что он умел, он перебрал, как перебирал весной способы оживить меч. Мести. Находить, что потеряли. Слышать, чего просят, — с дощечек, с рук, с железа. Светить: свет не грел, но на него шли. Считать, кто пришёл.

Гин назвала его «прочим». Так пишут, когда не знают, в какую графу записать. Сделан из мусора: это он знал с первой ночи, когда вымел остатки себя за порог. Из проклятий и обид — это узнал у щели в кузню, когда оттуда пахнуло тем же, чем пахло от него. Те, у ворот, тоже узнали. Они не ошиблись.

Прочее. Из сора.

Но ведь он и есть храм. Так он ответил Такаяме, так ответил старику. К храму приходят просить. Принять того, кто пришёл, и ответить ему — вот это он умел. С первой ночи.

Старик спросил на бревне: кому служишь? Котори ответил: тому, кто придёт. Старик тогда помолчал, и Котори решил, что ответил не так.

Они пришли. Они просили. И говорили с ним — не со стариком, не с Гин.

С ним можно было говорить. Можно было ему обещать.

Котори посмотрел на нож. Потом на ворота. Он ещё не знал, получится ли. Только другого способа не видел.

Он отступил от колокола. Тот продолжал гудеть.

До ворот было десять шагов. Котори считал их, чтобы не остановиться. Нож держал перед собой обеими руками. Когда опускал глаза, сталь попадала в свет и начинала петь; он спешно поднимал голову.

Сбоку хрустела трава. Гин шла за ним. Держалась подальше