Демон из средней школы. Повесть первая - Фил Шрайбер

— Это ты зачем так сделал?

— За старика. Он сегодня сам в храм вошёл.

— Ты его сюда притащил.

— Тогда я его внёс, а сегодня он сам пришёл. Теперь считается.

Гин положила морду обратно на лапы.

— У тебя всё считается.

По утрам, пока старик спал, Котори выносил доску на крыльцо и вынимал танто на первый луч. Звон приходил сразу. Гин съезжала к стражу.

— Проверил?

— Да, всё так же поёт.

— Убирай, пока старик не проснулся.

Он убирал. В то утро, унося доску, он задержался у двери.

— У него только имя и осталось, — сказал он ножнам. — А у тебя даже имени нет. Тут и поделиться нечем.

Танто гудел. Он всегда гудел одинаково.

Гости пришли в сумерки, на шестой день. Сначала замолчала верёвка у ворот. Перестала бормотать и шелестеть бумажками. Словно подавилась внезапно.

Котори сидел на крыльце с метлой поперёк колен. Старик лежал в зале; дверь была открыта. Гин на третьей ступеньке подняла голову — и не фыркнула, не встала. Легла ниже. Живот к дереву, хвосты вдоль ступеньки.

Потом потянуло знакомым запахом.

Так пахло из щели в кузню — ящиком с амулетами, гвоздями, верёвкой, всем, из чего он собрался в первую ночь, только гораздо сильнее. Котори потянул носом ещё раз. Почти тот запах. Будто услышал знакомый голос и обернулся — а говорил чужой.

Холод пошёл по двору снизу, от ворот. Не ночной. Как из щели. Между соснами, там, где кончалась тропа, темнота была гуще, чем везде. Она стояла у ворот, не переходя за стража, и внутри неё что-то двигалось.

Котори встал. Лица. Они проступали, как проступают лица на росписи, когда стираешь сажу: сначала пятно, потом край, потом всё. Только здесь никто ничего не стирал. Они всплывали сами и уходили обратно, и на их месте всплывали другие.

На стене их нарисовали одинаковыми. Эти были разные.

Ростом с ворота. Меньше кузнеца. Больше всех, кого он видел на дороге в ту ночь. Он попробовал сосчитать и сбился на третьем: лица не задерживались на одном месте, одно делилось на два, два сливались в одно.

Они не смотрели на него.

Они смотрели мимо — в открытую дверь, в зал, туда, где у стены под часами лежал старик. Тянулись туда всей темнотой, всеми лицами, как тянется вода к дыре в ведре, — и не шли. Не могли пройти. У стража, у верёвки, там, где тропа кончалась и начинался двор, что-то их не пускало. Рты открывались без звука. Лица корчились, расплывались и собирались снова. Каждый раз Котори казалось, что они стали ближе.

Котори знал злость. Чувствовал её в гвозде, у автомата с жетонами. Но от этой хотелось отступить, закрыть дверь и не дышать.

За стариком пришли. Почему — Котори не знал, и спросить было не у кого.

У чужих ворот каменные собаки говорили «не сюда». Его страж не говорил никогда. Котори и сейчас ничего не слышал — только чувствовал зубами, как что-то держит этих гостей, не пускает. С каждым их толчком хотелось стиснуть челюсти. Они смотрели мимо него, в зал, и всё напирали, стараясь добраться до старика. Котори сам привёл его сюда, укрыл, обещал помочь. Теперь старик сидел за его спиной, а уйти из храма можно было только через эти ворота. Впускать пришедших было нельзя, даже если Котори ещё не понимал, как их остановить.

Гин на ступеньке не шевелилась. Уши она прижала так плотно, что их почти не стало видно.

Он оглянулся. Старик не спал. Он сидел у стены, прямой, как не сидел ни разу, и обеими руками держал камень у груди. На ворота он смотрел так, будто видел это раньше и ждал, что будет дальше.

— Сколько? — спросил он.

— Не могу сосчитать. У них лица меняются.

— Попробуй ещё. Считай.

Котори повернулся к воротам.

— Четверо. Пятеро. Если те два лица — одно, то четверо.

— Хорошо, — сказал старик. И больше ничего.

Темнота навалилась. Не на створки: створок у ворот не было давно. На то место, где ворота кончались и начинался двор. У Котори заныли зубы. Как в первую ночь, когда он толкнул колокол ладонями. Только колокол сейчас никто не толкал. Котори посмотрел на него — зелёный бок под своей крышей, бревно в траве. В бронзе гудело. Внизу не звонили.

Снова удар. Дрожь прошла от зубов в грудь, потом ниже, туда, где он ещё никогда ничего не чувствовал.

На верёвке у ворот оторвалась бумажка. Одна из старых, цвета кости. Хрустнула, как хрустят под метлой сухие листья. Хруст прошёл через Котори насквозь.

Гин заверещала.

Не тявкнула, не взвизгнула — заверещала тонко и длинно, как не кричит лиса и как он не слышал от неё ни у щели, ни у камня. Она слетела с третьей ступеньки, врезалась ему в ноги и вжалась в них так, что он отступил на шаг. Шерсть вздыбилась вся. Её трясло.