Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца

провидения я сумел выйти из ступора и вовремя захлопнуть дверь перед громилой. И все равно она прогнулась от удара, хотя я навалился на нее всем весом. Удерживая дверь спиной, пока Боггс продолжал кидаться на нее с разбегу, снова и снова, я сумел придвинуть к ней ближайший ящик. Впрочем, было ясно, что надолго это препятствие громилу не удержит.

Постаравшись отогнать образы только что увиденного, я задумался, как быть дальше. Боггс прекратил бросаться на дверь, но в следующее же мгновение я услышал, как дерево начинает хрустеть и трескаться под ударами абордажного топора.

Нет, останавливаться нельзя. Нужно бежать.

Я стал перебирать в голове обходные пути к лазарету, но тяжело было отделаться от страха перед бунтом и тем, что́ Боггс сотворил с несчастным фельдшером. Занимаясь проверкой вентиляции, я облазил корабль до последнего дюйма – именно поэтому я знал, куда идти, когда возникла необходимость зашить в парусину тела Корбина и Мак-Дугала.

Парусный чулан, точно! Через самую нижнюю палубу, точно подо мной, шел коридор, который ведет прямо туда. И я через него уже как-то проходил.

Тем временем лезвие топора просунулось между досками двери, и я нырнул в ближайший люк, слетел по лестнице и очутился в полной темноте. Пробираться предстояло вслепую.

Какого черта я не подумал захватить перед этим лампу? Без нее мир вокруг состоял лишь из черноты и жестких деревянных углов.

Я несколько раз больно ударился головой о низко висящие балки, прежде чем вспомнил про коробок спичек в бушлате. Я благодарил провидение за этот подарок и одновременно ругал себя за то, что напрочь о нем забыл. Через несколько мгновений я ощупью зажег спичку и поднял перед собой.

Низкое помещение было сплошь заставлено ящиками и бочками и оканчивалось дверцей, за которой, судя по всему, располагался лаз. Я лишь смутно представлял, куда он ведет.

Пока я думал, спичка почти прогорела, но принять окончательное решение меня заставил грохот разламываемой двери наверху. Времени не осталось, вариантов тоже. В лаз – так в лаз.

Неверный огонек сопроводил меня до дверцы и, прежде чем потухнуть, обжег мне пальцы. Однако спичку я не бросил: привычка. Пожар на корабле – это катастрофа, и усугублять бунт катастрофой мне хотелось меньше всего.

Двигаясь на ощупь, я протиснулся в узкий проход. Руки встречали одну пустоту. Оказавшись внутри целиком, я неуклюже развернулся и захлопнул за собой дверцу. В последнее мгновение я увидел, как на лестнице в противоположном конце трюма возникает пятно света и ботинки Боггса.

Догадается ли он, куда я делся? Впрочем, особого ума тут не требуется. А значит, нужно двигаться, причем немедленно, или Боггс поймает меня прямо в лазе и разделает топором.

Трудно представить, каково было пареньку-фельдшеру. Надеюсь, он уже умер, когда Боггс над ним надругался, и ему не пришлось терпеть еще и это.

Нет, некогда думать. Останавливаться нельзя. Чиркнув очередной спичкой, я увидел узкий коридор, заставленный бочками и ящиками.

Спичка погасла. Лаз был еще и низкий, из-за чего приходилось ползти на четвереньках: нащупывать в кромешной темноте дорогу, чуть-чуть продвигаться, затем снова нащупывать – и так далее. Долго, мучительно долго, особенно когда знаешь, что за тобой гонятся.

Я слышал, как Боггс крушит помещение, которое я оставил позади, опрокидывает бочки, вламывается в ящики. Видно, думает, что я где-то спрятался. Но уже скоро, совсем скоро, он найдет дверцу и все поймет.

Корабль продолжал как обычно покачиваться на волнах, ритмично гуляя подо мной вверх-вниз, из стороны в сторону. Я чувствовал себя так, будто мне завязали глаза и заперли в тесной коробке, которую подвесили на блоках, а голодный бенгальский тигр пытается влезть в эту коробку и меня сцапать.

Я задел локтем угол ящика, и удар в тесном лазе прозвучал чересчур громко. Я замер. Треск раскалываемых ящиков у меня за спиной стих, и повисла тревожная тишина, нарушать которую я не смел даже выдохом.

Я не шевелился. Лишь скрипел корабль, вздымаясь и опускаясь на волнах; морю, сдавливающему корпус, не было никакого дела до ужаса, что я сейчас переживал.

Потом у самой дверцы в лаз что-то зашуршало, и я понял: игра окончена. Уже не думая и не прикидывая, я ломанулся на четвереньках вперед – так быстро, насколько мог, больно ударяясь о невидимые ящики, с бешено колотящимся сердцем и обжигающе холодным дыханием в легких. Дверца тем временем открылась, и в коридор проник предательский свет, частично заслоненный массивной фигурой Боггса.

Все, он меня догонит. Ухватит за лодыжку, пришпилит крюком к полу, а потом навалится сверху, пыхтя и сопя над ухом.

Паника бездумно гнала меня вперед, и тут в тусклом отсвете Боггсовой лампы я увидел ее – лестницу наверх.

Проворно цепляясь за перекладины, я взлетел по ней, словно кошка на дерево, и лишь мельком увидел, как подрагивающее пятно света движется по лазу за мной. На кратчайшее мгновение, уперевшись ладонью в люк над головой, я с ужасом подумал, что тот заперт и я угодил в ловушку, будто светлячок в банку, – но нет, он поддался.

Я выскочил в парусный чулан, захлопнул за собой люк и задвинул щеколду. В свете еще одной спички я заметил оставленную на столе лампу и зажег ее. Потом подтащил и поставил на люк ящик с тяжелыми мотками парусины. Вот теперь, наконец-то, о Боггсе на время можно было забыть, появилась минута отдышаться и собраться с мыслями.

Вдруг кто-то окликнул меня со спины. Я вздрогнул, сердце чуть не выскочило из груди. Обернувшись на звук, я вскрикнул, завалился назад и лишь потом понял, что это не Боггс и не бунтовщик, готовый меня убить, а Цзя-ин в роскошном шелковом наряде.

29

Едва заметная, китаянка затаилась между двумя большими ящиками, сжимая в руке нож.

– Господи, женщина! – выдохнул я, хватаясь за сердце. – Ты меня чуть до смерти не напугала!

Немного придя в себя, я повторил эти слова по-кантонски. Цзя-ин смотрела настороженно, словно не вполне понимала, кто именно с ней говорит.

– Как ты выбралась из карцера? – спросил я.

Она продолжала буравить меня испуганным взглядом, вжавшись в стену между ящиками и выставив нож перед собой. Я тем временем различил в ее глазах знакомый блеск.

– Все ясно. Ты курила опиум?

Цзя-ин осторожно поднялась.

– С опиумом что-то не так, – сказал я. – Он меняет восприятие, заставляет видеть то, чего нет.

Она кивнула, но опускать нож не спешила.

– Как той ночью, когда мы курили вместе. Тогда… тогда мне почудилось, что передо мной… моя жена.