Фантомные боли - Люсинда Берри

Двигаться дальше. Томас тоже говорил об этом вчера вечером.

– А как это сделать? – Я ни разу не видела, чтобы кого-то выпускали из больницы, и не знала, что такое возможно.

Доктор Ларсон разрешил Лизе отвезти меня на кладбище. Он уже выписал мне разрешение на отлучку и согласовал его с командой, Лизе оставалось только сообщить ему время. Она с энтузиазмом принялась расписывать, как это будет полезно, как поспособствует моему прогрессу. Оказывается, она получила разрешение прийти на встречу с командой, чтобы послушать, как мы будем разбирать мои впечатления. Очевидно, доктор Ларсон и остальные изменили свое мнение насчет участия стороннего психотерапевта в работе. Все они считали, что мне стоит съездить на кладбище, хотя мне вовсе не казалось, что это такая уж замечательная идея.

– И когда мы могли бы поехать? – спросила я.

Хотя разговор начался с вопроса о моем мнении, теперь дело выглядело так, что выбора у меня нет, поскольку доктор Ларсон и команда все уже решили. Что, если я откажусь? Они решат, что у меня нет прогресса? Сбагрят в бюджетную лечебницу?

– Да хоть завтра утром.

– Завтра утром? – У меня буквально отпала челюсть.

Такого ответа я не ожидала совершенно. Думала, поедем через несколько дней, через неделю, но завтра утром? К этому я не готова, мне нужно время собраться с мыслями.

– Я считаю, ты должна по максимуму воспользоваться тем, что находишься здесь, – это лучшая клиника у нас в штате. Невозможно предсказать, как ты отреагируешь, увидев могилу Эмили, но, пока ты здесь, у тебя есть подстраховка, тебе помогут справиться с эмоциями. Долго тебя здесь не продержат, и лучше сделать за оставшееся время побольше, пока есть возможность. Здесь ты в полной безопасности.

Мне совершенно не хотелось признавать это, но Лиза была права. Я действительно чувствовала себя в полной безопасности. Мир съежился до размеров четырех стен общей комнаты, но эти стены меня защищали. Находиться среди людей с серьезными психическими проблемами тоже странным образом было комфортно, с ними я не чувствовала себя настолько больной. Я привыкла к тому, что все рассказывают о жутких событиях из своей жизни, и от этого становилось легче – ведь раньше я никогда не общалась с людьми, тоже перенесшими травму. Мне начало нравиться жить в маленьком мирке, нравилось, что каждый день повторяется одно и то же.

Я решилась и прыгнула в неизвестность, надеясь, что Лиза права.

– Хорошо, я поеду к Эмили.

Если Лиза считает, что мне это полезно, то, наверное, так оно и есть. Возможно, эта поездка на могилу Эмили пробудит во мне желание построить новую жизнь после больницы, как бы ни пугала меня такая перспектива – жизнь без Эмили в том или ином виде, вымышленной или какой-то еще. Я не хотела плакать, но слезы полились сами собой.

– Сколько еще это будет продолжаться? Ненавижу вечно ныть и киснуть.

– Очень бы хотелось назвать тебе точную дату, когда это прекратится, но не могу. Зато, опираясь на свой опыт, уверяю: со временем станет легче. Я оплакивала свое детское горе много лет, и до сих пор временами разрешаю себе поплакать о нем, но оно уже не такое огромное и всепоглощающее, как раньше. Как сейчас у тебя.

– Мне кажется, оно проглотит меня целиком.

– Понимаю.

Я верила, что Лиза меня понимает, потому что первые пять лет своей жизни жила на улице и питалась из мусорных баков, а старший брат заботился о ней, как я об Эмили. Она протянула мне стопку бумажных носовых платков из стоявшей на столе коробки. Я вытерла глаза и высморкалась, а она тем временем говорила, что все подготовит к утру и что мне не надо ни о чем волноваться, только как следует выспаться.

Но заснуть в тот вечер я не могла, будто выпила на ночь два кофейника крепкого кофе. Мозг лихорадочно искал ответы. Стоило закрыть глаза, и перед ними мелькали обрывки нашей с Эмили жизни, отдельные фрагменты, словно снимки из нашей с ней квартиры. Вот я сижу за письменным столом и делаю домашнее задание, а она шутит и смеется, готовя нам ужин на кухне. Она любила выходные дни, у нее всегда поднималось настроение.

Я проигрывала эти сценки снова и снова. Вот мы идем в кино. А вот – за покупками, как раньше, до ее депрессии, и копаемся в кучах одежды в секонд-хенде в надежде найти что-то оригинальное. Вот она толкает меня в бок, потому что будильник срабатывает уже в третий раз, а я отключаю его и закрываю голову подушками.

Я прокручивала в памяти наше детство, вспоминала истории, которые мы рассказывали друг другу. Истории о принцессах и рыцарях, которые защищают их и оберегают от злодеев, о деревьях, на которых растут конфеты и сосульки из взбитых сливок. Как счастливы мы были, когда переселились к Рутам. Наше первое Рождество с подарками. Как мы вместе пошли в школу, как учились ездить на велосипедах – детских, с розовой бахромой и украшенными большими лиловыми цветами корзинками перед рулем.

Но всплывало не только хорошее. Счастливые моменты омрачались ее срывами и истериками. Членовредительство. Дневник с записями кровью, который я нашла у нее в шкафу, когда нам было шестнадцать. Зияющие алые раны. Долгие часы, когда я обнимала ее, рыдающую, и уверяла, что все будет хорошо, а она спорила – нет, никогда. Как Эмили умоляла дать ей умереть, когда я пыталась заставить ее вытошнить принятые таблетки, засовывая палец ей в рот, потому что у нее уже не было сил.

Лиза назвала Эмили страдалицей, и она была права. Я любила ее всей душой, а она все равно себя ненавидела. Она так и не оправилась от того, что с нами сделала мать, а дорогие друзья покалечили ей душу, я же так и не пустила их в свою. У Эмили было гораздо больше проблем, чем у меня. С девяти лет она твердила, что не хочет жить, а с тринадцати начала пытаться покончить с собой. Вероятно, настало время уступить ее желаниям.

Я металась и ворочалась в кровати, но найти удобное положение никак не получалось, приказывала себе не смотреть на часы, а в результате пялилась на них каждую минуту. К четырем часам я прекратила тщетные попытки заснуть.

Сбросив одеяло, я встала, приоткрыла дверь и выглянула в коридор – там оказалось пусто и темно, если не считать тусклых ночников над самым полом. На сестринском посту горел свет, одинокая сестра сидела за столом, уткнувшись в компьютер. Открыв дверь чуть пошире, я проскользнула в щель и, прокравшись на цыпочках мимо