Водяной 7 - Константин Паули

— Нет уж, дудки. Я знаю тут одну тачку.

— Тачку? — переспросил я, не поняв.

— В прямом смысле тачку, — пояснил он. — Строительную, садовую, ручную. У нас же объект по соседству с бабой Нюрой. А у неё во дворе стоит такая, знаете, железная. Михалыч ей раз в две недели за бутылку хлев чистит, и навоз на огород вывозит. Я видел.

Василиса прикрыла глаза и вздохнула:

— Опять мы трогаем несчастную старушку.

Но, по существу идеи она не возразила.

— Ладно, — сдалась Василиса, махнув рукой. — Идите за тачкой.

И мы пошли.

Вернулись мы минут через пять. С трудом загрузили застывшее тело нашего странного пленника. Покатили его через спящий посёлок, стараясь не греметь лишний раз, хотя тачка скрипела на каждом ухабе. Доставили упыря в опорник, а Руслана отправили обратно, возвращать агрегат владелице.

— Только без шума, — напутствовала его Василиса. — Если баба Нюра проснётся, потом от слухов не отмажешься. Она же ко мне придёт заявление писать о краже.

Руслан что-то пробурчал в ответ и ушёл в темноту, катя перед собой тачку.

Когда мы остались вдвоём, я смог как следует рассмотреть пленника при нормальном свете энергосберегающих ламп.

Мужичок оказался неопределённого возраста. Низенький, щуплый, с бледной, землистой кожей, как у тяжелобольного. Лысина блестела, обрамлённая редкими седыми волосками по краям. Недельная щетина на впалых щеках и густые, но короткие усы, эдакая седеющая щётка под носом, придавали ему вид бывшего депутата сельсовета.

Одёжка на нём была колоритная. Бурая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, и потёртый пиджак-тройка. Вполне по последней моде урожайного 1983 года. Он явно всё это упёр у кого-то в посёлке, потому что, именно в таких пиджаках щеголяли немногочисленные колдухинские старички, когда выходили на лавочку по вечерам пообщаться или доминошку перекинуть.

А если и не щеголяли в таких пиджаках при жизни, то наверняка хранили их на самый крайний случай — для собственных похорон. Не удивлюсь, если у кого-то из сторожилов из шкафа и пропал такой «гробовой комплект». В любом случае, одежда на Упыре выглядела уже не особенно презентабельно, мятая, в пятнах, с прилипшими травинками и птичьим помётом. Похоже, наше предположение о том, что он прятался днём среди зарослей на дальних могилах, было близко к истине.

Мы перенесли и приковали его к батарее, одной рукой к трубе, заперлись на все замки и приготовились к допросу. Василиса щёлкнула пальцами, снимая паралич, и тварь ожила.

Первые секунды он дёргался, метался, чуть не сорвал батарею с креплений, но старый чугун выдержал. Однако Упырь быстро сообразил, что обстановка сменилась, он больше не на охоте, не на кладбище, и не он здесь хищник. Поняв это, он как-то сник, сгорбился и сжался, сидя на полу, словно пойманное дикое животное, которое заперли в клетку и которое пока не понимает, что от него хотят.

Василиса села за стол. Достала чистые листы бумаги, ручку, положила перед собой с той невозмутимой аккуратностью, которая бывает у людей, привыкших к порядку в любых обстоятельствах.

— Итак, — начала она ровным, официальным тоном, — фамилия, имя, отчество.

Я совсем не удивился. Да, вот такой она формалист. Даже если бы к ней в руки попал сам Кощей Бессмертный, она бы первым делом спросила его паспортные данные. К тому же я понимал, что копия протокола уйдёт в Инквизицию, и поэтому должны быть соблюдены все бюрократические тонкости.

Упырь крутил головой, зыркая то на меня, то на неё, потом демонстративно отвернулся к стене. Всем своим видом демонстрируя, что говорить не собирается, хоть бейте, хоть пытайте, всё бесполезно.

Я сидел напротив, заняв позицию таким образом, что, если он вдруг вырвется, а от него всего можно ожидать, я бы успел среагировать и схватить. В правой руке я держал кнут-самобой, плетёный, с тяжёлым наконечником. И вообще, я всем своим видом изображал «плохого полицейского». По крайней мере, мне так казалось.

— Гражданин, — тоном строгой учительницы, заставшей ученика за курением в туалете, продолжила Василиса. — Переводчика с упырского у меня нет. Желания Вас упрашивать — тоже. Если Вы не будете разговаривать, я так и запишу в протоколе: «Навыки устной связной речи не продемонстрировал, допрос оказался невозможным, в своё оправдание задержанный ничего сказать не смог». После чего мы отправим Вас обратно в Навь или разведём всеочищающий костёр. Вариантов у Вас, как понимаете, немного… либо Вы становитесь разговорчивым, либо Вы становитесь пеплом в урне у двери опорника.

Повисла тишина. Упырь продолжал смотреть в стену, но я заметил, как дрогнули его плечи. Он колебался.

И вдруг он заговорил. Негромко, с вызовом:

— А что? — голос у него оказался неприятным, сдавленным, словно он разговаривал с нами со дна колодца. — Разве можно от живых оправданье получить? В принципе мне есть, что Вам сказать, гражданин начальник.

Я поморщился от его голоса, но внутри почувствовал облегчение. Заговорил. Это уже что-то.

— Ещё раз, — повторила Василиса с нажимом, но не повышая тона. — Давайте с самого начала. Фамилия, имя, отчество.

Она смотрела на него в упор, и в этом взгляде читалось спокойствие человека, который знает — время работает на неё. Упырь может молчать минуту, час, но сидеть на полу, прикованным к батарее, он будет столько, сколько ей понадобится.

Мне кажется, это был такой способ психологического прессинга. Мол, здесь мои правила, и неважно, что тебе это кажется глупым, ты будешь следовать им и не задавать идиотских вопросов.

— Корсаков Гавриил Несторович, — произнёс упырь, словно представлялся на дворянском балу.

— Место рождения, дата рождения, — не сбавляя темпа, продолжила Василиса, записывая данные.

— Одиннадцатое октября одна тысяча восемьсот шестого года, — степенно ответил упырь, выпрямившись, насколько позволяли наручники. — Город Симбирск. Из сословья городских обывателей, семьи разночинцев. С детства обучен грамоте, читать и писать умею, — он с вызовом посмотрел на меня, словно хвастаясь образованием, которого у меня, возможно, не было. Я промолчал.

— Обращение в упыри, — Василиса даже не подняла головы. — Дату можете назвать или затрудняетесь?

— Отчего же, могу, — Упырь прищурился, что-то вспоминая. — Двадцать шестое августа тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года. Во время большого пожара. Меня укусил упырь из табора цыганского. Не добил, — он сделал паузу, — инициировал. Не со зла, просто невнимательный был, шельмец. А может, специально, кто ж его теперь