Ведьмина застава. 13 жутких историй - Антология

и женщину с золотым бейджем на груди. Парень, приоткрыв рот, растерянно смотрел на него, потом дернулся и привстал с низкого табурета. Но женщина ухватила его за руку и тихо прошипела:

– Не надо! Это не наше дело!

Павел дошел до двери, оглянулся на них и поймал отчаянный и испуганный взгляд мальчишки. Пробормотал:

– Странные они тут.

За руль арендованной «Нивы» сел Павел, который всю дорогу до Комсомольского поглядывал на телефон: Светлана на последнее сообщение ответила одним смайлом. Борис на заднем сиденье тихо разговаривал с теткой, и они с Аленкой старательно делали вид, что не слушают. Отец Бориса медленно погружался в туман старческого слабоумия, и он никак не мог решиться поместить того в специальный интернат. Аленка фотографировала зеленую арктическую тундру, чей простор навевал одновременно и восхищение, и грусть.

Хотя Павел пересмотрел десятки репортажей из Воркуты и поселков воркутинского кольца, увиденное потрясло его. Советские заброшки вызывали у него смешанное чувство восторга и тонкой горько-сладкой тоски. Его раздражали ролики столичных блогеров с банально-ворчливым «все развалили, сволочи» и «как здесь можно жить, не понимаю». Эти тихо ветшающие поселки и кварталы Воркуты были полны чего-то неуловимого, чему Павел не мог подобрать названия. В них еще мерцало грандиозное прошлое шахтерского края, тихо тлело настоящее с его ностальгической грустью, осторожно выглядывало мрачное будущее. Заброшки всегда нравились ему такими, какими были: с проросшими в окна ветвями деревьев, бархатным мхом на старых креслах, с чернотой плесени на давно не читанных книгах. И не нужны никакие ремонты и реновации. Тут был свой остановившийся мир.

Они шагали по Комсомольскому, осматривая кварталы низкорослых домов. Первые этажи многих зданий были заколочены, будто люди пытались сохранить свои жилища для лучших времен, да опоздали к этому лучшему навсегда. Павел навел камеру телефона на болтавшуюся на одной петле дверь, над которой висела вывеска «Пилот». В окне рядом была фанерка с изображением земного шара.

На следующей блочной пятиэтажке все балконы лишились ограждения, лишь у пары остались рамы и остекление. В форточке одного окна трепетала занавеска – изодранная ветром и временем, она была словно живой стяг ушедшей эпохи. Павел заглянул в проем с разбитым стеклом и увидел люстру из пластиковых прозрачных подвесок и пласт отслоившихся обоев; на стене еще висели большие деревянные часы, навсегда остановившиеся на четверти пятого. Около дома кривился мятый остов красной «девятки», стоял детский трехколесный велосипедик, легкий осенний ветер трепал кисточки на его руле.

Они подошли к первому подъезду, около которого в жидкой кудрявой травке были разложены игрушки. Маленькие плюшевые зверьки с выдранными глазами, откуда торчала вата, резиновые советские гномы и чебурашки с пятнами сигаретных ожогов на лицах, старые куколки, волосы у которых свалялись в грязный бурый войлок. Куклята были расставлены расходящимися кругами, в центре лежал камень, на котором кто-то нацарапал письмена на языке коми.

– Господи, какой жуткий ЖЭК-арт. – Аленка вытащила свой навороченный фотоаппарат, щелкнула несколько раз. – Очень крипово.

На двери подъезда еще висела читаемая табличка с номерами коммунальных служб. Они зашли внутрь, на первом этаже из почтовых ящиков торчали кипы платежек. Борис вынул одну:

– За 2015 год. Ни хрена себе, вот это задолженность! Пятьдесят тысяч! Они что тут, вообще коммуналку не платили?

– А смысл? – сказал Павел. – Хату тут можно продать только призраку коммунизма, да и жили тут наверняка старики какие-нибудь. Которые понимали, что эти долги в могилу и заберут.

Поднялись на третий этаж, зашли в первую попавшуюся квартиру с выбитой дверью. На крошечной кухне остались стол и пара табуреток, часть стены около древней мойки со сколами эмали была оклеена яркой, дешевейшей и пошлейшей клеенкой в разводах засохшей плесени.

Алена приподняла обложку настенного календаря:

– 2017-й. Не так уж давно уехали.

Слова ее прозвучали гулко и неожиданно в покинутой квартире, и Павел вздрогнул. На подоконнике стояли два горшка с высохшими мумиями кактусов, в пыльное окно виднелся соседний дом – с такими же безглазыми проваленными окнами, с печатью брошенности и ненужности.

Аленка открыла дверцу верхнего кухонного шкафчика: на полке стояла одинокая металлическая банка в горошек с надписью «Мука» и валялся пакетик с приправой. На банке лежал аккуратно сложенный лист в клеточку. Аленка развернула листок, пробежалась глазами:

Спаса-Варука,

пречиста владыка,

железный стын,

медны ворота!

Отведи чужака

за мои ворота,

отведи злого,

рука отсохнет у него,

в доме моем

только мы живем.

Кальцы, кальцы,

ломай пальцы

вору смертному,

бессмертному,

от глаза худого,

от слова плохого

защити!

Солнце-матушка, ветер-батюшка,

за домом смотри, чужака не пускай!

Повешу замок железный,

замок на ключ,

ключ в воду.

Как у замков смычки крепки, так мои словеса крепки.

Под заклинанием шариковой ручкой было написано крупными печатными буквами что-то на языке коми. Борис взял лист из Аленкиных пальцев, покрутил.

– Я читал про такое, – подал голос Павел. – Это типа заклинания, хозяева оставляли в домах в покинутых деревнях. Ну, чтоб мародеры не растаскивали вещи. Байку даже знаю: один старик уехал в город и оставил охранную молитву на столе. Вскоре в деревню приехала молодежь погудеть и случайно подожгла траву, а от нее занялась сарайка, а потом и весь поселок. Так и сгорели все дома, кроме дома этого деда.

– Магия, – хмыкнул Борис.

– Было бы что беречь, – отозвалась Аленка. – Деревенский дом – хоть какая-то ценность, а эти руины кому нужны? Ну что, вот перец, который тут нашаманил защиту своей хрущобы, вернуться, что ли, сюда планирует? Ну и жил бы тогда тут, чего уехал-то.

Она сфотографировала листок, положила его обратно на банку и прикрыла дверцу шкафчика. Борис направился в комнату, и вскоре послышался его голос:

– Эй, ребят! Смотрите, какая охренительная штука!

В гостиной Борис распахнул полированный сервант, с которого чешуей облезал лак, и вытащил оттуда мятую страшенную жестяную миску, на краю которой было нацарапано «Михаил Д».

– Хозяева раскопками, похоже, занимались, это ж явно гулаговская штука, миска какого-то зэка. О, вот еще…

Он вынул из ящика такую же корявую, царапаную, мятую ложку – с виду самодельную.

– Блин, ребят, как хотите, а я это себе забираю. Нереально крутая вещь!

Борис сунул посуду в рюкзак. Они отправились в другую квартиру, сохранившуюся получше. На двери одной из комнат висел лист картона с надписью «Здесь живут», и Павел хмыкнул: разумеется, уже давно никто не жил в этом одиноком, словно брошенный пес, доме. Он