Ведьмина застава. 13 жутких историй - Антология

толкнул створку двери, и Аленка взвизгнула. Взгляду открылась небольшая комната с маленьким диванчиком, столиком на колесиках и стеллажом с аккуратными рядами книг. Обои в мелкую розочку, на окнах – желтые гардины. Скудное северное солнце, пробиваясь через занавеси, заполняло комнату теплым янтарным светом. Но посредине пола громоздилось нечто похожее на жуткое гнездо. Свитые из грязного постельного белья толстые жгуты были уложены большим, метра в полтора в диаметре, кругом. Между переплетениями торчали пучки волос всех мастей: седые пряди, русые, темные, фиолетовые крашеные старушечьи букли. Заполнено гнездо было какой-то мерзостью, в которой Павел разглядел толстые мослы с присохшими черно-бурыми ошметками, гнилые тушки птиц со свалявшимися перьями, россыпь мелких костей и какие-то кругляши, которые он принял сначала за пластиковые шары для детского боулинга. Подойдя ближе, Павел понял, что это были кукольные головы с выдранными и срезанными волосами. Старые черно-белые скомканные фотографии, лежали вперемешку с клочками меха и волос. В центре тошнотворной инсталляции было углубление, будто совсем недавно снялась отсюда большая тяжеловесная птица. Рядом с гнездом стояли игрушечная машинка, бокал с пластиковой розой, чашка с цветными прозрачными камешками, хрустальный лебедь – словно подношения.

– О господи, – простонала Аленка, зажимая рот и нос ладонью. – Какая мерзость!

Борис побледнел, его кадык судорожно дернулся.

– Меня щас стошнит…

– Трындец, вы нежные! – сказал Павел. – Тоже мне, любители сталка. И не такое видали: помните, в заброшенном морге был наформалиненный мозг в банке?

– Он так не вонял! – возразила Аленка. – И мозг в морге – это нормально и объяснимо. А это что, блин?!

– Да поглумился кто-то. Мы ж не единственные, кто здесь шарахается… Видела, сколько репортажей на «Ютубе» из Воркутинских поселков?

– Такого я в репортажах не видела!

Павел поднял телефон и сделал короткое видео, потом щелкнул несколько снимков.

– Пойдем отсюда, – поморщился Борис.

– Ща… – Павел подошел к стеллажу, огибая жутко вонявшее гнездо, и взял с полки фарфоровую статуэтку, изображавшую обнимающуюся парочку в старинных одеждах в духе девятнадцатого века.

– Светка собирает старый фарфор. Говорит, среди советских статуэток бывают довольно любопытные.

Борис махнул рукой и поспешил к выходу, зажимая нос. Они прошли еще несколько этажей, осмотрели другие квартиры. Везде одно и то же: выцветшие фото на стенах, старая советская мебель рубленых форм, горы волглых одеял и подушек. В одной из квартир Аленка заинтересовалась старинной фотографией, по которой заметно прошлась ретушь: молодой лейтенант в форме, в широких галифе, с блестящей портупеей, и рядом на стуле, скромно сдвинув коленки, – некрасивая молодая карлица с кротким глупым взглядом. Грубые черты лица, кривые толстенькие ножки, руки в перетяжках. Аленка сняла фото в тяжелой оправе со стены, вынула картон.

– Вы все трофеями разжились, я тоже фотку возьму. Такой винтаж, круто… В студии повешу.

Они бродили по поселку, снимая следы запустения и заброшенности: на детской площадке – металлическую ракету с погнутой звездой на макушке; выцветшую вывеску «Ремонт телевизоров»; заложенные кирпичами окна первых этажей; одинокие качели с вывалившимся сиденьем; ветхую витрину в большом окне пустого универмага.

Проходя мимо очередной типовой блочной пятиэтажки, Павел увидел вывешенную на балконе одежду. Столько времени висит, не скинули вниз мародеры, не перепрела, не лопнула веревка? Он навел на одежду зум фотоаппарата и удивленно воскликнул:

– Ребят, это куртка, но у нее три рукава!

– Чего? – обернулся Борис.

– Три рукава, правда! – крикнула Аленка, вглядевшись в куртку.

– Да это капюшон… – пробормотал Борис, задрав голову и разглядывая одежду.

И тут Аленка ахнула, вытянув руку. Впереди, в паре десятков шагов, ковылял хромой мужик, со спины напоминавший бомжа. Теплый пуховик неопределенного темного цвета, толстые поношенные ботинки, голова замотана в шарф, хотя на улице было тепло.

– Эй, постойте! – крикнул Павел.

Может, это местный житель? Он слышал, что в Комсомольском остался жить какой-то чудик. Болтая слишком длинными рукавами, из-под которых не было видно пальцев, бомж медленно брел вперед, а потом, не оглянувшись на них, свернул за угол. Они втроем последовали за ним, но улица за поворотом оказалась совершенно пуста, только слева в траве, около двухэтажного дома, темнела какая-то куча. Они прошли пару десятков шагов и увидели еще одно гнездо. Толстые ветви неведомого растения перли из земли, закручивались, переплетались, образуя большой круг диаметром в пару метров. Заполняли его тушки мертвых собак, пересыпанные чем-то белым. «Известь, что ли», – ошарашенно подумал Павел. Некоторые тушки почти полностью сгнили – сквозь черно-бурую плоть проглядывали кости, некоторые явно бросили сюда недавно: еще была цела шкура. Трупы раздулись от гнилостных газов. Мухи облепили морды собак, особенно густо – глаза. Так же, как и в той комнате, посреди этой мерзости было углубление, будто гнездо еще помнило своего хозяина, а по бокам, прямо в траве, лежали мелкие предметы, словно подношения. Павел увидел бюстик Пушкина, значки с эмблемой Олимпиады-80 на деревянной дощечке, маленький раскрытый альбомчик-кляссер с марками.

Аленка вцепилась в его руку и закричала:

– Господи, да что это?! Это тот бомжара сделал! Ребят, пойдемте отсюда!

И она вдруг громко и бурно разрыдалась, задыхаясь и подвывая. Борис с удивлением посмотрел на нее:

– Ты чего?.. Ну неприятно, согласен, но не повод истерить, Ален.

Та лишь размазывала слезы по лицу вместе с косметикой и горько всхлипывала. Павел привлек ее к себе и обнял, поглаживая по спине:

– Ну хватит, хватит… Не бойся, мы же с тобой. Думаешь, два парня не могут защитить одну маленькую девчонку от бомжа?

Аленка посмотрела на него снизу вверх и несмело улыбнулась сквозь слезы.

– Не знаю, ребят… Это жутко.

Борис усмехнулся:

– Шарахаться ночью по кладбищу тебе не было страшно, на элеваторе убегать от агрессивных бомжей не было страшно, а тут из-за какого-то дурака, раскидавшего тухлые кости, – страшно?

Аленка кивнула и прижалась плечом к плечу Павла.

– Ладно, пойдем, – сказал он и двинулся по направлению к машине.

Павел видел, что Аленка хотела взять его за руку, но сделал вид, что не заметил, и ушел на несколько шагов вперед.

В Воркуту они вернулись к вечеру, купили пива, и Аленка забыла свои страхи, прокручивая на дисплее фотографии Комсомольского. На следующий день они сходили в Рудник – район Воркуты, заброшенный еще в девяностые, где разруха достигла апогея. За пять дней в Воркуте они съездили в полуживой Воргашор и поселок Северный, в котором еще оставались люди.

В Москву уезжали совершенно довольные, хотя у каждого было грустное осознание, что это, вероятно, последняя их вылазка. Как-то в одночасье они почувствовали, что давно уже не так молоды и беззаботны и что бытовая устроенность современных квартир манит их больше,