Ведьмина застава. 13 жутких историй - Антология

– Оно уже толкается, – сама себе сказала Аленка, чувствуя, как в груди растет ледяной ужас.

Кого она родит? Что это вообще? Ребенок? А вдруг нет?

Она записалась в недешевую клинику к гинекологу, надеясь, что та, в обычной больнице, просто ошиблась. И аппарат УЗИ у них наверняка старый, а в этом дорогом центре – лучший.

Но и дорогой гинеколог с серебряным бейджиком на груди не увидела ничего нового.

– Все замечательно, – елейно улыбнулась она. – Давайте я вам анализики выпишу… Ах, простите, я монитор не включила!

Врач щелкнула пультом, и на стене напротив ожил и загорелся голубым огромный монитор, на который проецировалось содержимое Аленкиной матки.

– Сейчас все увидите, аппарат у нас самый современный, три-дэ. Так… Вот у нас пальчики, ровно пять штук. Смотрите. Сейчас я немного поверну, чтобы вы могли личико увидеть…

Аленке захотелось заорать на лучащуюся улыбкой врачиху. Да что они все как сговорились! «Пальчики», «беременяшечка», «мамочка»! Как сиропу три литра выпили и вареньем обосрались! Тут изображение переместилось, и она увидела ребенка: к небольшому тельцу с поджатыми крошечными ногами крепилась преогромная голова. Плод шевельнулся, чуть повернулся, и показался затылок, на котором было еще одно личико с открытыми выпученными глазками и круглым рыбьим ртом, из которого выступали два кривых зуба. Аленка ахнула и чуть не вскрикнула, но врач, казалось, ничего не замечала: продолжая возить устройством по ее животу, она ворковала что-то сентиментальное и приторное.

Аленка оттолкнула ее руку, не слушая удивленные возгласы, оделась, чертыхаясь и путаясь в вороте кофточки, и выскочила на улицу. Домой она пришла, едва сдерживая рыдания, и, когда за ней закрылась дверь, с облегчением расплакалась.

Она налила в высокий бокал любимый мартини, накидала кубиков льда. Беременным, конечно, нельзя, но разве она кого-то приглашала в свой живот? Да и что это за тварь растет там, внутри? Аленка отменила все следующие фотосессии, сказавшись больной, обзвонила несколько клиник, задавая один и тот же вопрос: «На каком сроке можно сделать аборт?» И везде слышала: до двадцать второй недели. А у нее уже двадцать вторая. И сколько будет завтра утром? А надо еще сдавать анализы, ходить на обследования, никто не сделает ей операцию в день обращения.

В эту ночь уснуть Аленка так и не смогла: мешал живот, пиналась адская тварь в недрах тела, голову окутывал туман ужаса. Она встала, налила еще мартини, забилась в угол дивана. Врачи ей помочь не могут, может, найти ведьму какую-нибудь? Может, ее сглазили, прокляли? Цыганка какая-нибудь рукой коснулась, черт его знает! Аленка не верила в эти сказки, но, в конце концов, растущий урод в ее животе тоже что-то из ряда вон. Она встала и направилась к компьютеру, и в этот момент раздался стук в дверь. Не трель домофона, даже не звонок, а стук. Аленка не помнила, когда последний раз слышала, как кто-то стучит в дверь, как в деревне, ей-богу. Она подошла к двери, заглянула в глазок, и спина ее мгновенно покрылась гадким холодным потом. По ту сторону она увидела карлицу, которая, задирая голову, пыталась заглянуть в глазок. Большая лобастая голова, выпуклые глаза с толстыми веками, старомодное платье с наглухо застегнутым воротничком.

– Верни, что взяла, – послышался на удивление густой и низкий голос.

Она добавила что-то на незнакомом языке, плюнула на дверь и ушла. Аленка бросилась в комнату, нашла контакт Павла, подумала и промотала до номера Бориса.

Павел

Фарфоровая фигурка, которую Павел привез из Воркуты, привела Свету в полнейший восторг.

– Ты хоть знаешь, что привез? Это же супруги Маниловы! Статуэтки входят в набор «Гоголевские персонажи»! У меня уже есть Чичиков, Коробочка и Плюшкин… Невероятно повезло!

Света рассмотрела около окна клеймо, повертела фигурку, оценивая сохранность.

– Ни одного скола! Ни трещинки!

Она распахнула стеклянные дверцы большого шкафа, приобретенного специально под ее коллекцию, и осторожно поставила статуэтку к остальным героям «Мертвых душ». Павел в ее сокровищах не разбирался, он уяснил только одно: шкаф открывать нельзя. Никто не смел касаться коллекции, и уборщицы из клининговых компаний были первым делом проинструктированы не лезть со своими тряпками в драгоценный фарфор.

Одной рукой Павел обхватил жену за талию, а второй сжал ее упругую ягодицу, надеясь на поощрение за статуэтку. Он ткнулся носом в душистую шею, но Светлана вывернулась из его объятий и смущенно бросила:

– Мне одним документом надо заняться сегодня, извини.

Она устроилась за компом и открыла какой-то файл, но больше косила глазом в телефон, чем работала. Павел почувствовал, как нехорошо заныло около сердца, но снова не решился задать ей вопрос. И не надо, и так все хорошо, вот жена сидит, по привычке подвернув одну ногу, теребит пшеничную прядь волос, такая бесконечно любимая, такая родная. Пусть так и будет дальше, и, даже если там в телефоне – другой, Павел будет помалкивать. Если она не решается разорвать их отношения, то он-то – уж подавно.

Утром сомнения показались ему смешными, надуманными, и, целуя на кухне Светлану, пахнущую свежим кофе и кремом для лица, Павел сказал себе, что он просто дурак. Ну, переписывается жена с кем-то, почему этот «кто-то» – непременно любовник? Она весело щебетала, словно утренняя птичка, и он чувствовал себя невероятно счастливым. Бреясь в ванной, даже начал насвистывать какую-то детскую песенку, слов которой никогда не помнил. За Светланой закрылась входная дверь, щелкнул замок, и Павел ополоснул лицо, смыв остатки крема. На шее, сразу под подбородком, он почувствовал сильный зуд. Приподнял голову, всмотрелся в зеркало: небольшой участок кожи стал мягким, податливым, как щека старика. Он удивился, почесал шею, помазал лосьоном и отправился на работу.

Весь день Павел скреб под подбородком и к вечеру рассеянно подумал, что стоило бы сходить к дерматологу: вдруг занес какую инфекцию, шарахаясь по пыльным заброшкам и ночуя в сомнительных гостиницах. И все-таки домой он направлялся в приподнятом настроении и держал за ниточку коробку с пирожными из дорогой кондитерской: Света любила такие.

В прихожей его встретил ворох разномастной обуви: Светины босоножки, зимние сапоги и кроссовки валялись там и сям. Шкаф был раскрыт, и из его глубины, словно внутренности, вываливались куртки и пальто.

– Ты что, тотальную уборку гардероба затеяла? – спросил он, улыбаясь.

Света вышла из гостиной с раскрасневшимися щеками, и выражение ее лица, смущенное и виноватое, не сулило ничего хорошего. Сердце у него упало.

– Паш, присядь. Надо поговорить.

Он прошел в комнату прямо в ботинках, сминая пушистый бежевый ворс