Это сплаттерпанк, мать его! - Джон Скипп

Но ЛСД – это прямая связь между твоей центральной нервной системой и разумом Бога. Все двери распахнуты настежь. Все врата открыты.

Хочешь понять бесконечность не как концепцию, а как непосредственный опыт? Тогда я предлагаю тебе сделать то, что я регулярно делал в подростковом возрасте. Прими хорошую, чистую дозу ЛСД в безопасном месте. И когда ты начнешь приближаться к пику галлюцинаций, ЗАСТАВЬ СЕБЯ НЕ ОТКРЫВАТЬ ГЛАЗА В ТЕЧЕНИЕ ПОСЛЕДУЮЩИХ ДВУХ ЧАСОВ.

То, что ты увидишь, – это нескончаемый поток фрактальных узоров, подобных которым не может воспроизвести ни одна компьютерная графика (хотя британский аниматор Сайрик очень близок к этому). Один электрический светящийся образ сменяется другим, повторяя узоры, которые одновременно кажутся абстрактными и поразительно конкретными. Да, это формы. Шагающие. Скользящие. Парящие.

Но в основном это были лица. Лица внутри лиц. Лица, которые сливались друг с другом и превращались одно в другое. Невыразимо прекрасное превращалось в чудовищный кошмар, становилось карикатурно-комичным, а затем снова становилось невыразимо прекрасным. И все это надвигалось на меня. Приближалось. И проникало сквозь меня. Именно там я понял, что все сущее на самом деле едино. То, что мы называем жизнью, – это лишь малая часть сна о Едином, которое представляет себя во всех возможных конфигурациях. Машина вечного движения, которая изобретает себя микросекунда за микросекундой. Толкай меня, тяни меня, и бесконечность будет бежать вечно. Безгранично, неисчерпаемо творя. Исследуя все, чем оно может быть. Именно там я впервые увидел вашего "Безглазого", снова и снова. У него было много лиц самых разных форм. У кого-то зубы были как стилеты. У кого-то зубов не было вовсе, а рты были такими же пустыми, как глазницы. Их объединяло пустое пространство, в котором взгляд растворялся в небытии. Он вглядывался в меня, но не видел меня настоящего. В его взгляде не было ни любви, ни узнавания. Но его голод был вполне реален. Не буду вас обманывать. Это было жуткое зрелище. Думаете, он страшен в трезвом виде? ПОПРОБУЙТЕ С НИМ ПОД ЛСД. Я едва сдерживался, чтобы не открыть глаза и не сбежать от него в то, что кажется приемлемой реальностью.

Это стало возможным благодаря тому, что он был лишь одной из бесконечных сил, лежащих в основе более глубокой реальности. Он олицетворял собой пропасть, в которую я мог бы провалиться, если бы позволил себе это. По-настоящему бездонную пропасть, где каждая ступенька, на которую я ступал, была люком, ведущим в еще более глубокую тьму. Я все дальше и дальше удалялся от последнего лучика света. Пока не оказался в таком же тупике, как и он. Для меня спасением было то, что он быстро менялся, если я не подчинялся. Его дверь была заманчивой. Но она была мимолетной. И мне не нужно было ею пользоваться.

Были и другие варианты. Например, свет. Или любовь. Или радость. Он был всего лишь еще одним цветом на палитре. А в огромном многообразии жизни их было гораздо больше. Это стало ясно, когда я наконец присоединился к группе, а потом и сам собрал свою, получив наконец инструменты, с помощью которых мог высвобождать свои собственные вибрации. У меня был "Страт" 1965 года и всевозможные примочки, с помощью которых я играл на гитаре по пять часов в день, каждый день. Я писал собственные песни, превращая свою печаль и надежду в звуковое видение. Не могу сказать, сколько часов я провел за синтезаторами, хотя играть на клавишных я не умел: я исследовал фильтры, изучал частоты, экспериментировал со звуковыми ландшафтами во всех диапазонах, вплоть до инфразвука. Там я скорее чувствовал, чем слышал, то, что отражалось от меня эхом.

Все это кардинально изменило мое отношение ко всем остальным медиа. И не только к музыке, в которой я улавливал неискренность большинства заурядных поп-хитов, звучащих на радио. Теперь каждая реклама источала неприкрытую жадность, которую я ощущал на ментальном языке и от которой мне хотелось избавиться как можно скорее. Почти все сетевые телеканалы вызывали у меня те же чувства. Неудивительно, что я стал изгоем, по крайней мере в собственных глазах. Все это резко обострилось, когда передо мной начали проноситься мои прошлые жизни.

Первая из них началась в девятом классе, когда я отбывал наказание за то, что пожаловался на жестокое обращение учителя математики с одним из отстающих учеников.

- Простите, мистер Миллер, – сказал я. – Я знаю, что над бедным стариной Бутчем легко издеваться. Но как насчет того, чтобы попробовать проделать то же самое со мной?

И вот я сижу, рисую в блокноте странные рожицы и каракули, а директор звонит моей маме... и вдруг я оказываюсь в огне, привязанный к столбу на глазах у ухмыляющейся толпы. Я чувствую, как пламя лижет мои волосы по обе стороны лица. Чувствую, как потрескивает моя кожа. Чувствую, как меня пронзает невыносимая боль... и в этот момент я понимаю, что был молодой женщиной, которую несправедливо обвинили в колдовстве... и я так злился из-за того, что меня собирались убить... а потом прозвенел звонок, и я вернулся в класс. Я сидел весь в поту, не понимая, что, черт возьми, со мной произошло. Но это был не последний раз. В течение следующих нескольких лет я то и дело мысленно переносился в другие жизни. Я был юной индианкой, жившей до прихода американцев, и получил стрелу в горло от воина из враждебного племени. Я упал в ручей и утонул, истекая кровью. Были и другие воспоминания, слишком смутные, чтобы я мог их воспроизвести, но такие яркие, что я их ощущал. Они оставили след в моей душе. А может, просто напомнили мне о том, что там уже было. Были ли это прошлые жизни? Генетическая память, когда моя ДНК случайным образом выдает закодированную в ней историю? Или это просто галлюцинации, когда мозг играет с тобой злую шутку из-за каких-то сбоев в работе? Я не знал ответа. Все мои представления о мире оказались под вопросом. Я мог лишь сказать, что все это казалось мне реальным. Таким же реальным, как и все остальное. Поэтому, когда я вдруг начал видеть проблески рая, единственным ориентиром для меня был мой собственный опыт. Вот тогда-то все и стало по-настоящему странным.

Внезапно я стал ангелом. Я знал это наверняка. Я вознесся так