Это сплаттерпанк, мать его! - Джон Скипп

оступившиеся на задворках маргинальности. Отбросы контркультурной революции, в большей степени наркоманы, чем психоделики. Падальщики, у которых не осталось ничего, чем можно было бы питаться. Самые потерянные из потерянных. Уже во второй раз ей захотелось уйти. Но музыка была мощной и с каждой секундой становилась все сильнее. И, как в случае с надвигающимся крушением поезда, ей хотелось увидеть, что будет дальше. Это определенно была не самая странная сцена, на которой она когда-либо оказывалась, и, если повезет, не окажется в будущем. Она гадала, у кого бы стрельнуть косячок. По пути к сцене она начала высматривать потенциальных подозреваемых. Чем дальше она продвигалась, тем жарче становилось в зале от немытых тел, поэтому она распахнула куртку, обнажив обтягивающее розовое бархатное мини-платье. Это был один из любимых нарядов Дьюи, и она не знала, то ли это было сделано для того, чтобы его позлить, то ли в качестве награды. Но платье сияло в полумраке и переливалось всеми цветами радуги. Одно можно было сказать наверняка: оно было создано для того, чтобы его заметили. Солист первым заметил ее, многозначительно приподнял бровь, но тут же вспомнил, что пора петь. Он бросил взгляд на Дьюи и понимающе ухмыльнулся. А потом наконец запел:

- Сегодня темно,

Как зимой без любви.

Все звезды, с которыми ты пришел сиять,

Не сверкают над головой.

И, о, твое разочарование

Сидит на тебе как влитое.

То, что так легко дается,

Вызывает тошноту

Зимой без любви.

Пока звучал этот куплет, она почувствовала, как толпа слегка подтолкнула ее сзади.

Они медленно продвигались к сцене, завороженные пульсирующим ритмом и его богатым, глубоким баритоном. Она тоже начала двигаться в такт опьяняюще убедительному ритму. И когда пузатый мужчина с землистым лицом в пиджаке в стиле Неру протянул ей косячок, она с благодарностью взяла его, сделала затяжку и вернула обратно. Он кивнул, не улыбнувшись, и снова перевел взгляд на группу. Когда она выдохнула, было уже слишком поздно.

Внезапно комната, казалось, начала вращаться во всех направлениях одновременно, и у нее перед глазами все поплыло. Ее мозг и пол превратились в грязь, а стробоскопические огни, похожие на пульсары, тупо вспыхивали внутри.

- Оо-ооо, не-ееет, – пошел голос.

И она еле узнала его, как свои собственный, когда "ангельская пыль" вступила в силу. Она не знала, что это такое, но она знала, что оно делает, как успокоительное слону.

Она отшатнулась, словно собираясь упасть, но напор тел удержал ее в вертикальном положении, руки и ноги, связанные резинками, были практически бесполезны, а ее затуманенный взгляд устремился на сцену.

И теперь Дьюи смотрел на нее, его лицо менялось по мере того, как мир шел наперекосяк, его глаза были черными дырами, которые время от времени вспыхивали красным, как мясо, с периодичностью включения/выключения. Его акулья пасть расползлась по щекам в ухмылке, слишком широкой для понимания, рыбье брюшко крем-окуня изгибалось и корчилось в причудливых волнообразных движениях.

И когда его приглушенные басовые ноты пробирали ее до костей, она почувствовала зов стен, пола и потолка, столь же явственный, как и слова, которые сейчас распевала группа.

- Все вы, кто потерялся,

Принадлежите нам

Все вы, кто потерялся,

Принадлежите нам.

Что-то сжалось у нее в животе, похожее на менструальные спазмы, только сильнее и, казалось, дальше. Она смутно почувствовала, как по ее ногам потекла влага, и не была уверена, мочится она или у нее идет кровь. Чья-то рука поддерживала ее за правое плечо. Его пальцы стекали по ее пальто спереди, как жирный воск.

И ее влагалище наполнилось чем-то толстым, как член, без малейшего удовольствия.

Изнутри.

- Все вы, заблудшие

Принадлежите нам

Зимой без любви.

Марси закричала, когда ее внутренности выползли из самых сокровенных нор в комнату, слепо извиваясь, как червь на звук. Она почувствовала, что ее опустошает, снова закричала и отшатнулась назад, к стене из тел.

Но они тоже уже таяли. Тела обвисли, с лиц стекала жидкость. Буйабес из гнилой нищеты, в конце концов сдавшийся единственному месту, которое его приняло. Эта адская дыра и "Черное солнце" – вот что с ним стало. Теперь она знала, почему они были местной группой. Марси упала на тело блондинки с выпученными глазами, которые расползались в разные стороны. Ее скользкая рука коснулась щеки Марси, а затем растворилась в полу.

Затем на нее обрушилась атака соло-гитары, и каждая грубая нота высоких частот впивалась в ее плоть, словно заклепка. Гитара пыталась пригвоздить ее к полу, но Марси изо всех сил ползла вперед, черпая силы в ярости.

"Я не умру вот так".

Следующее тело, которое она встретила, уже превратилось в жидкость, остался только череп, который раскрошился, как карамельная оболочка. Марси проползла мимо него, чувствуя, как ломаются ногти, когда она хватается за деревянные половицы, а половицы хватаются за нее. Древние рты с толстыми щербатыми зубами раскрывались, чтобы попробовать ее на вкус, укусить и поглотить.

Она снова закричала: этот вопль странным образом перекликался с атаковавшей ее музыкой. Никогда еще ее голос не звучал так гармонично. И это напугало ее больше всего.

- Другого места для тебя

Не будет.

От тебя не останется

И следа.

Приди и утопись

В своей никчемности.

Давай...

Давай же

ДАВАЙ ЖЕ!

Ну давай же!

Она не могла оглянуться. Она не могла оглянуться. Она не хотела видеть, как ее внутренности расползаются по полу позади нее, неумолимо приближаясь к сцене. Она не хотела видеть триумф в безглазом взгляде Дьюи, когда его собственный темный пупок выполз из задницы и пополз вниз по штанине его дурацких брюк с клешем, пытаясь слиться с ее пупком. И она опорожнялась. Да, опорожнялась. Живот вжался к ребрам и позвоночнику, все больше и больше ее внутренностей сжималось, а потом выплескивалось из ее лона в зал. Она не сомневалась, что умирает. Вопрос был только в том, где это произойдет. До двери было на триллион больше, чем 2173 мили, но она узнала ее, когда увидела, проползая мимо бара, где завсегдатаи "Запевалы" каркали, как стервятники, – они уже видели все это раньше. Они делали ставки на то, как далеко она зайдет. Их глаза были черны, как сатанинский уголь. Но она не собиралась возвращаться. Она двигалась вперед, делая шаг за шагом. Музыка все еще гремела, но уже отдалялась, когда мимо проехал разъяренный таксист, сигналящий так, будто это был глас Божий, говорящий:

"Ты знаешь, кто ты, ты знаешь, кто ты".

У двери не было тролля. Не было