Это сплаттерпанк, мать его! - Джон Скипп

склонны считать, что жизнь начинается в ту секунду, когда ты появляешься на свет. Но это еще глупее, чем считать, что жизнь начинается или заканчивается в старших классах. На самом деле мы формируемся в течение нескольких месяцев, прежде чем в зарождающемся мозге появляется первая борозда. И все же мы – пусть и на самом базовом уровне – осознаем происходящее.

(И нет, для протокола: я не выступаю за право на жизнь. В тот момент я был всего лишь куском мяса, который боролся за то, чтобы появиться на свет, как и любое другое существо в этом мире или в любом другом. И у меня получилось! ВОЗДУШНЫЕ ШАРИКИ ДЛЯ МЕНЯ!) Но я точно знаю, что моя мама любила музыку Розмари Клуни и смех студийной аудитории на радио в ток-шоу и игровых программах. Не уверен, что у нас дома уже был телевизор. (Я "зародился" в 1956 году.) Моя старшая сестра была влюблена в рок-н-ролл. В ту эпоху это был звук бунта. Элвис Пресли в моей ДНК.

Поэтому вполне логично, что, когда у меня появились уши, мозг, способный функционировать на минимальном уровне, и сердце, которое могло биться само по себе, я начал воспринимать эти сигналы. Они были не такими громкими, как успокаивающее биение материнского сердца, которое было оглушительным. Но они уже оказывали на меня влияние. А значит, ко мне пробиралась и реклама. Со своими коварными вибрациями. Но об этом чуть позже.

Мое самое раннее воспоминание, о котором я рассказывал в различных интервью на протяжении многих лет, а особенно подробно – в романе "Очистка", – это день, когда крысы полезли по стенам. Я не помню, как выглядела моя детская спальня. Не могу сказать, что показывали по телевизору. (В то время у нас уже был телевизор. Шел 1960 год, и мне было три с половиной года.) И уж точно я не знал, что для моих родителей и сестер это была галлюцинация. Я знал только, что крысы ползали по стенам.

Бесформенные. Веретеноногие. И с острыми зубами. Черные жемчужные глаза блестели. Стрекотали, опускаясь все ниже.

Они обрушивались, как проливной дождь, смывая стены по обе стороны. Не падающие на меня с потолка – я не помню, что такое потолок, – но с бесконечным натиском, как у М.К. Эшера. От десятков до сотен тысяч. Не просто льющиеся, а скапливающиеся подо мной. Как будто меня захлестнул водоворот голода.

И я помню, как кричал. Не просто кричал, детка. Не "ВААААА! Мой подгузник испачкался!" Или "ВААААА! Ты сказал "нет", и мне это не нравится!"

Это был мой первый опыт настоящего ужаса.

Я помню, как мой отец схватил меня на руки и выкрикивал слова, которых я не понимал. Но я знал, что он тоже был напуган. Наши частоты совпадали.

Потом я был в ванне, и мои мама и папа были рядом, они поливали меня кубиками льда, а холодная вода лилась рекой. Чтобы сбить мой жар. У меня начался лихорадочный бред. Я все кричал и кричал. Тело охватил нарастающий холод.

И вот в чем дело: как только крысы попадали в воду, они исчезали. Не растворялись. Просто переставали существовать.

Затем лихорадка проходила, и они переставали приходить.

Это был настоящий опыт "Лестницы Иакова". И впервые научил меня различию между моим внутренним и внешним опытом.

Кто-то может сказать, что это о разнице между бредом и фактом.

Что касается меня, то я позволю себе с этим не согласиться.

В последующие детские годы я воспринимал все, что окружающий мир предлагал мне. Я влюбился в мультфильмы, которые приносили мне радость, веселье и хаос. В мультфильмах могло произойти все, что угодно, и обычно так и происходило. Багз Банни и Даффи Дак правили моим миром. Старые добрые короткометражки Макса и Дэйва Флейшера "Попай". Эти эмоции не прошли для меня бесследно. Это мой спасательный круг и по сей день.

В те времена новости подавались в сером, грохочущем тоне. "Голос власти" принадлежал мужчине. Он был стар. Носил дурацкий костюм с галстуком. Снимали его в черно-белом формате, но на экране он был полностью белым. (При этом, живя в пригороде Милуоки, штат Висконсин, в Уэст-Эллисе, я никогда не встречал никого, кроме белых, так что у меня не было возможности сравнивать.) В основном я думал о том, что а) ни слова из того, что они говорили, я не понимал и б) это меня не успокаивало. Если это и был весь мир, то мне он не нравился. Это было неприятно, это точно. Мне хотелось либо уйти из комнаты, либо умолять их вернуться к мультикам.

Но однажды в субботу днем, где-то между "Флинтстоунами", "Джетсонами" и "Топ Кэт", вернулась пугающая частота в виде рекламы ночного киношоу доктора Кадаварино.

Монстром в рекламе был Франкенштейн.

И в моей душе снова завелись крысы.

Я не знал, кто такой Борис Карлофф. Но что-то в его приплюснутом черепе, в его глазах, полных ужаса, в его шаркающей походке повергало меня в панику. Это была частота, которую я слишком хорошо знал и почти забыл, пока не наступил тот самый момент.

Я с криком выбежал из комнаты с телевизором в столовую, отчаянно зовя маму. В комнате было темно, шторы были задернуты. Мамы нигде не было.

Когда по скрипучей лестнице в подвал загрохотали шаги, я, дрожа от страха, спрятался под столом, пока мама не вытащила меня оттуда, не утешила и не сказала, что фильмы про монстров под запретом. Но, конечно, я вкусил этот плод. Первым фильмом ужасов, который я посмотрел целиком – в полном одиночестве, в преклонном возрасте шести лет, – была научно-фантастическая классика 1953 года "Вторжение с Марса". И, конечно, он напугал меня до полусмерти. Мысль о том, что космические существа приземлились на поле за домом маленького мальчика и создали воронки из космического зыбучего песка, которые могут затянуть тебя и превратить в инопланетянина, а то и хуже – сделать то же самое с твоими родителями, – это был настоящий кошмар. И я впервые всерьез усомнился в авторитетах. Но главное – это музыка. Музыка, специально написанная для того, чтобы вызывать страх и ужас. До этого самой жуткой музыкой, которую я слышал, был "Танец фей из "Сливовой страны" на уроке музыки (такой урок действительно преподавали в начальной школе). И он мне очень нравился. Но это было что-то другое. По-моему, тогда я впервые услышал терменвокс – первый электронный инструмент до появления синтезатора