Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

осталось только отворить дверь, за которой резко стихли всякие звуки сразу же, как только Сашка остановился перед ней в нерешительности. Как знать, кто на самом деле его там ждет? Но оставаться одному в темноте все равно было страшнее, и мальчик дрожащей рукой потянулся к старой проржавевшей щеколде, очень тугой и всегда тяжело отодвигавшейся. Однако на этот раз отодвигать и не понадобилось – дверь была не заперта. Сашка осторожно потянул ее на себя, та поначалу не подалась, и тогда он рванул скособоченную ручку изо всех сил.

Он сразу же увидел их. Небо, очистившееся от туч, устилали тысячи звезд во главе с мертвенно-бледным диском полной луны. На фоне белого снега было почти светло. Четыре неподвижные фигуры стояли посреди двора: одна в маминой одежде, вторая в дедушкиной, третья, маленького роста, в школьной форме, наверное, это Мишка, и четвертая, незнакомая, в солдатском кителе. Лица у всех были закрыты берестяными масками-личинами.

– Ну наконец-то, засоня ты этакий, – проговорила та, что была одета, как мама. – Опять шапку забыл. Ну да ладно, пора уже, идем скорее.

– А… Куда? – пробормотал сбитый с толку пацаненок.

– Как куда? На медвежий праздник, конечно! – весело воскликнул Мишка. – Вся деревня уже собралась, только тебя ждут. Ты – почетный гость. Медведь будет рад тебя видеть.

Словно во сне, Сашка сделал шаг вперед. Мамина фигура подалась навстречу, взяла его за руку – какая же холодная у нее рука, замерзла стоять, наверное, – и они все вместе вышли за ворота.

* * *

Мишка хоть и говорил, что никогда не врет, в этот раз, похоже, несколько преувеличил – далеко не все население Михайловки уже было в сборе. По улицам шло множество людей, все в ту же сторону, куда вели Сашку его спутники. Хлопали двери домов, один за другим выходили соседи, но никого из них мальчик не узнавал: они так же скрывали лица, кто масками, а кто просто обмотанным вокруг головы тряпьем, причем в этих тряпках не всегда были даже прорези для глаз, но тем не менее их обладатели как-то ориентировались в окружающем пространстве. Многие были одеты не по погоде, слишком легко: кто-то в одних ночных рубашках, а один раз мимо проковылял вообще совершенно голый человек, у которого был только кусок облезлой козьей шкуры на лице, наспех примотанной к голове грубыми веревками. Все его тело было покрыто какими-то пятнами и кровоподтеками, а спину пересекали пять свежих сочащихся шрамов, как будто от удара граблями или когтями.

Поначалу паренек подумал, что они пойдут к бывшей Микитовой избе, в которой, по дедушкиным рассказам, устраивали медвежьи празднества в старые времена, однако вскоре вся процессия свернула к околице и через несколько минут оказалась на заснеженном пустыре, что раскинулся между крайними избами и грозно возвышающейся впереди черной стеной тайги. Там уже горели десятки костров, танцующие всполохи пламени которых взлетали, казалось, до самого неба. Вокруг топились люди – много, очень много людей, явно больше, чем жило во всей Михайловке, и к ним постоянно присоединялись новые. Они ничего не делали: большинство из них, подойдя к огню, просто замирали на месте, словно мансийские деревянные истуканы – одного такого Сашка видел как-то раз, когда ездил с матерью за сеном на дальний покос. Лишь некоторые монотонно раскачивались вперед-назад и бубнили себе под нос что-то неразборчивое, время от времени неуклюже подпрыгивая и приплясывая. А в самой середине пустыря, окруженный огненным кольцом, на задних лапах стоял медведь.

Он был огромен – голова взрослого мужчины находилась бы где-то на уровне его живота. Густой темно-бурый мех переливался, отражая отблески огня, и от этого казалось, что зверь сам светится каким-то потусторонним сиянием. Медведь слегка поворачивал голову из стороны в сторону, оглядывая собравшиеся перед ним человеческие фигуры, шумно втягивал ноздрями воздух и периодически издавал низкое утробное ворчание, в котором, как показалось Сашке, можно было разобрать вполне членораздельные слова на каком-то незнакомом языке. А глаза… Глаза у медведя, как в том сне в первую ночь после маминого отъезда, были человеческими и очень знакомыми – именно их мальчик видел каждый день в мутном поцарапанном зеркале, висевшем над умывальником в углу избы. Его, Сашки глаза, только больше в несколько раз.

– Иди, поздоровайся, – медленно проговорил дедушка, слегка подтолкнув внука в спину. С трудом преодолевая ставшее вдруг каким-то плотным и вязким пространство, паренек на негнущихся ногах приблизился почти вплотную к зверю и остановился, снизу вверх глядя на возвышающуюся над ним живую мохнатую гору. Страха он не чувствовал – только напряженность и волнение, от которых мелко дрожали пальцы и ком поднимался к горлу. Как-то его примет косолапый, что будет делать?

Медведь фыркнул, опустился на четыре лапы, наклонил голову и вплотную приблизил морду к лицу мальчика, обдав того горячим смрадным дыханием. Резко пахнуло падалью, как пахло в овраге за деревней прошлым летом, когда там несколько дней пролежала чья-то дохлая овца. Сашка уставился себе под ноги, не решаясь встретиться взглядом с хозяином тайги. Он часто слышал и от дедушки, и от других стариков, что опасному хищнику ни в коем случае нельзя глядеть в глаза, ему это не понравится: он может воспринять это как угрозу и напасть. Но медведь, кажется, придерживался противоположного мнения: он требовательно рыкнул, по-собачьи ткнулся в Сашкину макушку мокрым носом размером с чайное блюдце и сделал шаг назад, словно бы приглашая: «Ну, давай, чего ты ждешь, посмотри на меня». «Посмотри на него!» – разом зашептали за спиной чьи-то незнакомые голоса, и Сашка решил, что лучше будет послушаться.

И в тот же миг мир как будто развернулся на сто восемьдесят градусов – перед мальчиком вместо лохматого исполина на фоне темного леса и горящих костров внезапно оказались маячившие раньше где-то за спиной силуэты деревенских изб, фигуры людей, неподвижно застывшие мама, дедушка и Мишка, а ближе всех стоял он сам, испуганный, дрожащий и очень маленький. Да и вообще все вокруг стало гораздо меньше… Или, наоборот, это он стал больше. Сашка понял, что видит все глазами медведя.

В следующий момент пришло ощущение звериного тела, и разум буквально захлестнула переполнявшая его мощь. Сашка-медведь поднялся на дыбы и взревел так, что задрожала сама земля, а некоторые из тех смешных человечков с закутанными лицами, которые еще недавно представлялись ему большими и сильными взрослыми, даже попадали с ног. Казалось, он теперь может все: одним движением с корнем вырвать самую высокую сосну, допрыгнуть от