Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

Нехороший знак… Кто в такое время, когда где-то неподалеку бродит сумасшедший с топором, да и вообще происходит что-то непонятное и страшное, стал бы оставлять ворота распахнутыми? Настороженно оглядевшись по сторонам и прислушавшись, но не заметив ничего подозрительного, старик шагнул во двор.

Первое, что бросилось в глаза, – пустая собачья будка. Цепь, на которой сидел раньше молчаливый кудлатый Мухтар, теперь валялась на земле, заканчиваясь разорванным напополам ошейником, а рядом лежала большая обглоданная кость, на которой еще виднелись остатки мяса, видимо, того самого злополучного медведя. Все это было уже припорошено тонким слоем свежевыпавшего снега, на котором не виднелось никаких следов. Значит, по крайней мере, сегодня из дома никто не выходил. Спиридон внезапно вспомнил, что и на улице по дороге к колодцу снежный покров всюду оставался нетронутым, не считая разве что отпечатков его собственных валенок.

Старик хотел было постучать и окликнуть соседку, но что-то удержало его от этих, казалось бы, простых и естественных в подобной ситуации действий. Долгие годы, проведенные в тайге, приучили Спиридона доверять своему чутью, и сейчас это чутье подсказывало, что не стоит шуметь и привлекать к себе внимание. Поэтому он просто осторожно потянул на себя тяжелую дверь избы, уже не удивившись тому, что та тоже оказалась не заперта, недовольно сморщился от ее скрипа, хоть он и был совсем тихим, и стараясь ступать как можно аккуратнее, вошел в темные, негостеприимные сени, словно в логово неизвестного, но очень опасного зверя.

Он сразу же услышал пение – негромкое, монотонное, оно доносилось из жилой части дома, от которой деда сейчас отделяло почти неосвещенное пространство сеней, загроможденных всяким хламом. Голос был сухой, надтреснутый, высокий, но вроде бы мужской. Он явно не принадлежал ни Катерине, ни кому-то из тех односельчан, что могли бы зайти навестить ее, однако казался при этом смутно знакомым, будто бы слышанным когда-то очень давно, но сейчас уже почти забытым. Именно это не до конца оформившееся ощущение узнавания настолько захватило Спиридона, что он мигом забыл и об изначальной цели своего визита, и об ощущении непонятной опасности. Он изо всех сил напряг слух, пытаясь понять, о чем песня – почему-то это казалось очень важным. Получалось плохо, разобрать удалось только одну постоянно повторяющуюся строчку: «Уйкве, санкамлэн, уйкве, кеньсямлэн…» Пели по-мансийски, и мотив тоже был знаком.

Неожиданно накатила волна слабости, поплыли пятна перед глазами, заколотилось изношенное сердце. Да, теперь он вспомнил. Он знал, что однажды это произойдет, ждал этой встречи и страшился ее. Что ж, значит, настало время. Надо собрать последние оставшиеся силы и идти вперед, навстречу неизбежной судьбе. Шаг, другой, третий… Вот и все.

Открывая последнюю внутреннюю дверь, Спиридон уже не сомневался, кого за ней увидит. Так и случилось. Микит сидел за столом и при тусклом свете чадящей керосинки оборачивал разноцветными меховыми лоскутами какую-то деревяшку, напевая себе под нос всеми давно забытую песню из тех, что доводилось когда-то в далекой юности слышать на медвежьем празднике. Он совсем не постарел за прошедшие четыре десятилетия и даже одет был так же, как в тот день, когда ушел на охоту в последний раз. Изменились только глаза. Хоть Спиридон и не помнил уже, какого цвета они были у старого няйта раньше, но был совершенно уверен – точно не такие. У человека таких быть не может.

– Паща олэн, Спиридон-ойка, – не отрываясь от работы, поприветствовал вошедшего бывший наставник.

– Здрав будь, Микит, – медленно проговорил старик, поймав вдруг себя на мысли, что больше не испытывает никакой боязни. – Вот и встретились. Так что… Пора?

– Пора, – кивнул манси. – Вот, видишь, иттырма тебе делаю.

Спиридон тяжело опустился на лавку, достал из-за пазухи свою видавшую виды лиственничную трубку, неспешно набил ее махоркой и закурил. В Михайловке много лет уже не делали иттырма, но в некоторых домах они еще хранились с прежних времен – пыльные, обветшалые, поеденные молью, всем своим видом напоминавшие о неизбежности смерти. Иттырма – это кукла, изображающая умершего человека. В ней поселяется частица его души, а когда тело уносят на кладбище, кукла остается в доме и должна пробыть там столько лет, сколько покойный прожил на земле. У Микита иттырма не было, ведь он просто пропал, и никто не видел его мертвым. А вот у Спиридона, значит, будет…

Оба молчали. Торопиться им было некуда: один готовился покинуть мир людей, а другой уже давно не имел к нему никакого отношения.

– Ну, пора так пора, – наконец нарушил звенящую тишину первый. – Я уж пожил свое, теперь и помереть не грех. А Сашка как же?

– О нем не беспокойся, за ним уж скоро мать придет, – улыбнулся Микит, обнажив кривые желтые зубы размером вдвое больше обычного, и махнул рукой в сторону свисающей до пола цветастой тряпки, отгораживающей дальнюю часть избы. – Иди-ко, приляг лучше, я тебе там по вашему русскому обычаю все приготовил. Отдохнуть тебе надо перед дорогой.

Только после этих слов Спиридон почувствовал, насколько сильно он действительно устал. Веки слипались, пальцы дрожали, непослушные ноги отказывались держать налившееся вдруг свинцовой тяжестью тело, однако старик все же пересилил себя, кое-как поднялся и отодвинул скрывающую невидимое доселе помещение занавеску.

Посреди импровизированной комнаты на нескольких составленных вместе скамьях возвышался массивный, долбленый из цельного куска дерева гроб. Больше ничего не было – все нехитрое убранство Катерининого жилища куда-то исчезло, и только в изголовье стояла небольшая потемневшая от времени икона, перед которой горела единственная свеча. Что было на ней изображено, рассмотреть не удавалось, потому что в полумраке образ терял форму, расплывался и больше всего напоминал силуэт поднявшегося на задние лапы медведя. Гроб был открыт и пуст, и эта его зияющая пустота словно говорила: «Ну что же ты, дед, все стоишь как неродной? Настоялся уже за жизнь, можно и полежать теперь».

– Можно и полежать… – глухо, с трудом ворочая отнимающимся уже языком, пробормотал Спиридон, неловко укладываясь в сочащуюся свежей смолой домовину. Жесткое занозистое дерево показалось мягче пухового одеяла, сами собой сложились руки на груди, закрылись насмотревшиеся всякого непотребства за последние дни глаза, расслабились напряженные мышцы, и вскоре прерывистое, натужное дыхание прокуренных старческих легких окончательно остановилось.

* * *

В ожидании обещанного похода в баню Сашка сам не заметил, как задремал, а когда проснулся, за окном уже стемнело. В избе свет тоже не горел, и только пробивающиеся через окошко отблески луны позволяли разглядеть хоть что-то вокруг. Впрочем, разглядывать было особо нечего,