Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

тропам и выслеживать добычу, но и договариваться с хозяевами леса, с духами-пупыг, с менквами и мис-хумами, приносить им правильные жертвы в правильное время и замечать посылаемые ими знаки. Вот уже лет сорок как сгинул Микит в тайге. Манси говорили, что его позвала мис-нэ, лесная дева, и он ушел в чащобу, чтобы остаться там с ней навсегда. Может быть, сам стал мис-хумом, лесным человеком, и живет со своей супругой по сей день где-то в глуши, куда никогда не ступает людская нога, а, может, давно уж растащили кости старого охотника лисы да росомахи. Спиридон верил, что когда-нибудь, когда настанет его черед отправляться в Йоли-Пала, страну мертвых, он это узнает.

Утро принесло тревожные вести: все, кто накануне ел медвежатину, внезапно расхворались. Едва ли не половина деревни разом слегла в горячке, как при гриппе, только еще с тошнотой и болями в животе. Некоторые вообще не смогли подняться с постели и начали бредить. Сашка подслушал разговор мамы с перепуганной теткой Агафьей, Степкиной матерью – сама она мясо не ела, а вот сын наворачивал за обе щеки, и ночью ему поплохело, да так, что к утру, по словам Агафьи, он даже перестал ее узнавать, все твердил про каких-то чертей, бормотал что-то невнятное и был горячий, как печка.

В Михайловке не было ни своего врача, ни даже телефона, и нужно было посылать кого-то за помощью в райцентр, а это километров сорок по размытой осенними дождями дороге. Машин тоже не было, так что либо на телеге, либо верхом. Да и кого отправлять – мужиков в деревне раз, два и обчелся, большинство забрала война, а кто пережил ее, те, как один, и слегли сегодня. Остались старики, дети да бабы. Так и вышло, что ехать выпало Антонине – она еще молодая, крепкая, умеет и в седле держаться, и с ружьем обращаться. Без ружья никак нельзя – в лесу волки бродят. Хоть и не зима еще, и не успели они пока оголодать, но мало ли что.

Женщина наскоро собрала нехитрые припасы в дорогу, переоделась в мужскую одежду, чтобы сподручнее было сидеть верхом, потрепала Сашку по рыжей, в отца, шевелюре, поцеловала на прощание и ловко взобралась на гнедую Егорову кобылу.

– Мама, не уезжай! – в который раз захныкал мальчишка. – А вдруг звери? Страшно…

– А это на что? – улыбнулась мать и кивнула на висевшую за плечами двустволку, заряженную крупной картечью. – Скоро вернусь, и соскучиться не успеешь. Давай слушайся дедушку и со двора ни на шаг, понял?

– Понял… – всхлипнул Сашка и утер грязным кулачком выступившие на глазах слезы. Он еще долго смотрел вслед удалявшейся фигуре наездницы, пока та не скрылась за поворотом на соседнюю улицу, а потом медленно побрел в избу. Мама могла и не запрещать выходить, все равно гулять и играть сегодня совершенно не хотелось, и вообще деревня как будто вымерла – все сидели по домам со своими больными. На пороге стоял дедушка. В холодное время года он редко выбирался наружу, только летом иногда ходил на рыбалку, а чаще просто сидел на лавочке у забора и курил трубку.

– Деда, а когда мама вернется? – спросил паренек, тяжело вздохнув.

– Ну-у-у… – пошамкав губами, протянул старик, – раньше завтрашнего вечера не жди, чай, не ближний свет. Да ты не боись, внучек, мамка у тебя боевая. Когда в девках ходила, на охоту с парнями бегала и, веришь или нет, била белке в глаз. Не каждый мужик так сможет. Ух, фулюганкой была, сладу не найти. Как-то пристал к ней один пьяница из соседнего села, так она его коромыслом так огрела, что неделю потом встать не мог. Куда там волкам, не по зубам она им. Ну, чего тут рассусоливать, пошли лучше чай пить.

Остаток дня Сашка просто валялся на кровати и читал книжку про индейцев, а дедушка, затопив печь и нажарив картошки на ужин, слушал радио, по которому как всегда передавали какую-то скучную тягомотину про повышение надоев. Темнело, ходики на стене отсчитывали часы, а с улицы по-прежнему не доносилось ни звука, не считая лая собак и далекого мычания чьей-то коровы. Перед сном деда пришел рассказать сказку – сказки у него были совсем не такие, как в книгах, каждый раз новые и очень интересные, но в этот раз Сашка, не выспавшийся прошлой ночью, провалился в дремоту уже на середине истории про мужика из соседней деревни, заблудившегося в лесу и повстречавшегося с лешим. Старый Спиридон, поправив внуку одеяло, тоже отправился спать.

Сны мальчику снились беспокойные, пугающие. Вот они с мамой идут по лесу солнечным летним днем и собирают грибы, но внезапно погода портится, небо затягивается темными тучами, из которых сыплются крупные хлопья мокрого снега. В кустах неподалеку раздается утробное звериное рычание и треск ломающихся веток – кто-то идет к ним. Сашка кричит: «Мама, мама! Бежим отсюда, там медведь!» Но мама только улыбается, садится верхом на неизвестно откуда взявшуюся лошадь и скрывается в темноте, оставив сына наедине с тем, что рычит в кустах уже совсем близко. И вот показался медведь. Он огромный, идет почему-то на задних лапах, а глаза у него человеческие. Зверь окидывает мальчишку пристальным взглядом, проходит мимо, опускается на четвереньки и устремляется в погоню за уехавшей матерью, а через несколько секунд из чащи раздается истошный женский крик.

Сашка вскинулся, больно ударившись головой о железную спинку кровати. Его била крупная дрожь, в ушах до сих пор стоял полный смертельного ужаса вопль. Паренек хотел было заплакать и позвать дедушку, но почему-то стало стыдно: не маленький ведь уже, скоро в школу пойдет, нечего ему пугаться каких-то там кошмаров, как трехлетке. С мамой все в порядке, она наверняка уже приехала в райцентр, а там много людей, там милиция, и никакой медведь туда не сунется. Переночует и завтра вернется с доктором. Просто плохой глупый сон, надо поскорее его забыть и все.

В этот момент крик раздался снова.

На сей раз это уже точно было не во сне. Кричали где-то за окном, в стороне соседских изб. Резко хлопнул выстрел, и по улице промчалось что-то большое, тяжелое, громко топающее и фыркающее на ходу. Снова кто-то завопил, послышались переполошенные голоса и детский плач, а потом вдруг разом по всей деревне завыли собаки – тоскливо, по-волчьи. Сашка не мог больше сдерживаться и уже собрался было заорать, но его рот внезапно зажала холодная морщинистая рука: