Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

покое. Ливень стал слабее, раскаты грома удалялись, где-то неподалеку вспыхнули в чьих-то руках несколько электрических фонариков, зажженных вместо погасших факелов. В их мечущемся туда-сюда свете Антон разглядел, с трудом приподнявшись на локтях, как чуть было не разорвавшие его на части покойники теперь медленно разбредались и расползались по кладбищу, потеряв к его плоти всякий интерес.

– Вот, значит, как, – хмыкнул где-то рядом дед Матвей, судя по звукам, все же поднимающийся на ноги, несмотря на ранение. – И когда только успел, шлы́нда. Ну и пес с ним, сегодня козой обойдемся, а к сороковинам еще кого отыщем.

– Отыщем, ага, – проворчал неподалеку голос Степаныча. – Опять мне всю работу делать, хоть бы раз помог, пень старый.

– Да помогу, не боись, в этот раз вместе пойдем, а то поди снова все мясо проворонишь, особливо если выпимши будешь, – хохотнул Матвей, и, опираясь на какую-то сучковатую палку, тяжело проковылял мимо Антона, кинув на него пристальный оценивающий взгляд, однако не проронив при этом больше ни слова.

К лежащему подошел грязный как черт Степаныч, прижимающий опустевшую флягу к заплывшему от удара глазу.

– Ружжо мое отдай, – буркнул он, подбирая с земли выроненные охотником в суматохе двустволку и патронташ. – Твое, уж извиняй, у меня в избе пока побудет, оно тебе теперь без надобности, тебе ужо бояться нечего. А теперича давай канай отсюда, пока отпускают. Нечего тебе тут сегодня. А там, глядишь, может, и свидимся когда еще, от нас насовсем-то не уходят, да…

– Ага, я пойду, а ты мне картечью в спину? – недоверчиво пробормотал постепенно приходящий в себя Антон, осоловело вращая глазами и пытаясь встать.

– Вот же ж дурень, – невесело усмехнулся Степаныч, – Ей-богу, дурень.

Проводник закинул ружье за плечо, отвернулся и направился вглубь савынкана, в центральную его часть, где уже снова горели факелы и начиналась какая-то непонятная суета. Туда же понемногу стекались и мертвецы, поначалу бездумно топтавшиеся на месте или шарахавшиеся то туда, то сюда, но сейчас опять обнаружившие для себя какую-то неведомую цель. Вскоре Антон остался в полном одиночестве, и компанию ему теперь составлял лишь постепенно стихающий дождь да раскуроченные пустые могилы.

Мужчина не стал дожидаться, пока им снова заинтересуется какая-нибудь нечисть, равно как не стал и забивать себе голову мыслями о том, что здесь только что произошло. Он поднялся, удивившись про себя, что тело после такой трепки остается способным без особых затруднений двигаться, в нем даже почти ничего не болит и беспокоит разве что закоченевшая после недавнего падения шея, вынуждающая держать голову в неудобном положении; затем огляделся, убеждаясь, что его точно никто не преследует, поправил на плечах остатки разодранной в лоскуты куртки, и, не оборачиваясь больше, побрел в сторону леса. Савынкан проводил беглеца шелестом последних дождевых капель, замедляющейся дробью пробарабанивших по изломанным доскам домовин, заунывным горловым пением, доносившимся со стороны набирающего обороты погостного шабаша да булькающим предсмертным криком злосчастной козы, призванной теперь заменить человека в качестве мяса.

* * *

Идти сквозь ночную тайгу было легче, чем ожидал путник: темнота оказалась не такой густой, как выглядела поначалу. Глаза его вскоре привыкли и начали различать стволы деревьев, позволяя хотя бы не врезаться в них лбом, а через некоторое время и весь окружающий монохромный пейзаж в деталях проступил перед взором, словно изображение на постепенно прогревающемся экране старого черно-белого телевизора. Усталость тоже особенно не мешала, она просто существовала где-то в фоновом режиме и не отвлекала на себя внимание, хотя вроде бы после всех пережитых событий он должен был теперь буквально валиться с ног. Он не чувствовал ни страха, ни адреналина после стычки с потусторонними тварями, ни тревоги за свою дальнейшую судьбу. Не думал он и о том, как выбираться из этой глуши. Только могильное спокойствие и безразличие ко всему. Антон все шел и шел, как заведенный, и в таком состоянии, казалось, был готов дойти хоть на край света без остановок.

Лес между тем отнюдь не безмолвствовал, он словно жил какой-то чужой, противоестественной жизнью, обычно не видимой человеческому глазу, но теперь, шаг за шагом, все ярче открывающейся невольному свидетелю. В зарослях снова кто-то бродил, хрустел сучьями, на деревьях с ветки на ветку перескакивали черные бесформенные тени, из белесых клубов тумана, напоминающих размытые призрачные силуэты гигантских лосей и мамонтов, доносились чьи-то неразборчивые крики, уханье и смех, а косматые замшелые ели раскачивались безо всякого ветра и на периферии зрения будто бы даже сами собой переходили с места на место, с треском вырывая из земли свои узловатые корни, напоминающие щупальца неведомых морских чудовищ. Антону, впрочем, было плевать. Когда откуда-то сверху свесилась тонкая, как плеть, трехметровая шерстистая лапа и попыталась дернуть его за волосы, он лишь раздраженно отмахнулся:

– Да твою мать! Задрали уже!

– Задрали-задрали! Мать! Мать задрали! – раздался совсем рядом знакомый до боли голос. Из тени вышел Леха, улыбаясь растянутым едва не до самого затылка ртом и приветственно размахивая левой ладонью, расположившейся с противоположной стороны тела на правой руке. Его вывернутая наизнанку одежда была вся перепачкана кровью и облеплена болотной тиной, шея обглодана так, что от нее оставались чуть ли не одни позвонки со свисающими с костей ошметками плоти, на месте носа зияла черная дыра, а из глаз прорастали молодые побеги хвоща. Трижды подпрыгнув на одной ноге, он мелкими семенящими шагами забежал вперед и встал на пути у Антона, широко раскинув руки, словно намереваясь обнять приятеля.

– Пошел к черту, – не останавливаясь, бросил охотник, и, добавив еще несколько откровенно непечатных ругательств, с силой оттолкнул в сторону внезапное препятствие. Оказавшийся неожиданно легким куль отлетел сразу на несколько метров, обиженно хрюкнул, завертелся на месте волчком и растворился в воздухе.

Дальнейший путь проходил без особых приключений. Остановился Антон лишь тогда, когда над тайгой забрезжил рассвет, да и то не столько от утомления, сколько от внезапного чувства голода, болезненным спазмом скрутившего живот, что, впрочем, было неудивительно – он ничего не ел уже почти сутки. Пить, как ни странно, не хотелось, а вот мысли о еде заполняли собой буквально все пространство черепной коробки, причем вспоминались почему-то не пельмени и салат оливье, и даже не какие-нибудь там шашлыки, а исключительно полусырые кровоточащие говяжьи стейки минимальной прожарки. Вот только без ружья добыть что-либо все равно не представлялось возможным, поэтому пришлось ограничиться кедровыми орехами, вылущенными из валявшихся тут и там шишек, как раз успевших созреть к осени. Насыщения они не приносили, лишь дразнили желудок, к тому же сам процесс их