Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

затягивающее ощущение нереальности происходящего, все глубже погружая разум в зыбкое промежуточное состояние на кромке между бодрствованием и сном. Он и сам не заметил, как начал раскачиваться вперед-назад, обхватив руками плечи, и тянуть вполголоса монотонное «м-м-м», присоединившись к общему хору. В голове не осталось ни одной мысли, там была только пустота, до краев заполненная рокочущим гудением, а перед глазами мелькал расплывающийся калейдоскоп из сидящих вокруг безликих человеческих фигур, колеблющихся вразнобой огоньков свечей, стен и потолка избы, и, конечно, покоящегося на полу бездыханного тела. Теперь он понимал – это правильно, что Аксинья лежит без гроба, зачем он ей? Ведь этот дом – сам по себе домовина, в которой они все похоронены заживо вместе с усопшей. А может, и не заживо, может, они тоже давно мертвы, и он, Антон, мертв, просто по какому-то недоразумению продолжает считать себя живым.

Внезапно все звуки резко смолкли, словно кто-то нажал на кнопку остановки магнитофонной записи. Неожиданно наступившая тишина оглушила не хуже удара грома. Антон вздрогнул, закашлялся и чуть было не потерял равновесие, хоть и находился в сидячем положении. Мир вокруг остановился: застыли в неподвижности темные силуэты людей, Глафира будто окоченела со своей костяной дудкой в руках, Матвей замер с занесенной в воздухе колотушкой, и даже свечное пламя, казалось, перестало приплясывать и горело идеально ровно, а взгляды всех собравшихся были прикованы к лежащей в центре круга покойнице. И в этот момент пальцы умершей старухи дернулись.

Послышался приглушенный звон – это скатились с ее лица закрывавшие глаза монеты. Труп неуклюже пошевелил головой, натужно поворачивая ее из стороны в сторону, клацнули сведенные судорогой челюсти, заскребли по шубе сухие руки с отросшими ногтями. Медленно, очень медленно затылок Аксиньи оторвался от пола на несколько сантиметров и тут же опустился обратно с глухим деревянным стуком, однако мертвая не оставляла попыток. Согнув верхние конечности и опираясь на них, она смогла немного приподняться на локтях, широко раззявила черный рот и издала скрипучий сдавленный стон, напоминающий скрежет ржавого напильника по листу железа. Это действие словно придало ей сил, и покойница села, выворачивая шею под каким-то невообразимым углом и время от времени вздрагивая крупной дрожью, как если бы через ее тело проходили разряды электричества. Щелкнув зубами, старуха распахнула глаза.

С видимым напряжением вращая корпусом, она обвела неподвижным мутным взглядом всю избу, подолгу задерживаясь на каждом из присутствующих, но никак на них не реагируя, во всяком случае, выражение перекошенной физиономии ожившего трупа при этом совершенно не менялось. Те, на кого глядела мертвая, становились при этом, казалось, еще более неподвижными и даже не шевелили ноздрями, превращаясь в каменные статуи на манер жертв Медузы Горгоны, и лишь когда ее матовые желтые бельма поворачивались к следующему, сидящие снова начинали дышать. Так было до тех пор, пока она не добралась до Антона. В его ничем не прикрытое лицо пустой взор Аксиньи впился, будто таежный клещ в кожу беспечного путника. Костлявая рука медленно поднялась и вытянулась в его сторону, в глазах на долю секунды блеснуло что-то вроде осмысленности, бескровные губы зашевелились, разъезжаясь в стороны в хищном оскале, обнажающем гнилостно-серые резцы, и из глотки покойницы со свистом вырвалось одно-единственное слово, после которого она резко откинулась назад, упала на спину и вновь замерла, не подавая больше никаких признаков жизни. Слово это было «мясо».

В этот миг охотника запоздало настиг вихрь всепоглощающего животного ужаса. Он попытался было вскочить и броситься бежать, расталкивая всех на своем пути, без разницы куда, лишь бы подальше от этого проклятого места, где смешались в одну кучу жизнь и смерть, но тело вдруг почему-то перестало подчиняться ему. Нет, он не был парализован и прекрасно чувствовал свои конечности, чувствовал каждый клочок кожи и каждую клетку организма, и даже, пожалуй, острее, чем обычно, но при этом не мог ни на шаг сдвинуться с места, хотя его ничто не удерживало. Он просто забыл, как это делается, из его мозга начисто стерлось понимание управления туловищем, и самое незначительное шевеление представлялось ему таким же сложным и непонятным, как какие-нибудь формулы из учебника квантовой физики или тексты на древнекитайском языке. Все, что ему оставалось – это сидеть и хлопать глазами, содрогаясь в немом крике и беспомощно наблюдая за происходящим вокруг.

В доме между тем началось оживление. Старухи, кряхтя, одна за другой поднимались со своих мест и выходили за дверь, негромко переругиваясь и жалуясь друг другу, как у кого затекла спина от долгого сидения, но ни слова не говоря о том, что только что произошло, как будто встающие на собственных похоронах мертвецы были здесь в порядке вещей. Матвей с Глафирой, отложив свои инструменты, споро уложили тело бабки Аксиньи на самодельные носилки, накрыли его все той же шубой и вынесли прочь. Вскоре из местных в избе остался лишь Степаныч, не принимавший участия в общей суете и все это время по-прежнему сидевший на своем месте, смоля папиросу, которую сунул в рот сразу как все закончилось. Докурив, он достал из-за пояса свою походную фляжку, в которой носил спирт, и, даже не поморщившись, сделал большой глоток прямо из горлышка, а затем поднялся на ноги, подошел к обездвиженному Антону, протянул ему руку, и глядя куда-то поверх его макушки, тихо произнес:

– Пойдем. На савынкан пора.

Только после этого горожанин наконец вспомнил, как двигаться, и кое-как сумел встать, однако радость была преждевременной – тело по-прежнему не слушалось и шло словно само по себе. Вместо того, чтобы опрометью броситься куда глаза глядят или хотя бы спросить, что здесь вообще происходит, он спокойно и неторопливо в полном молчании двинулся следом за проводником, не отставая ни на шаг, потому что в тот момент это было единственным понятным ему действием. Захоти он сейчас остановиться или сесть обратно, пожалуй, тоже не сообразил бы, какие мышцы нужно для этого использовать.

Один за другим они вышли на улицу. Остальные участники безумного похоронного ритуала к тому времени уже успели зажечь заранее приготовленные факелы и теперь вереницей брели с ними в руках куда-то в сторону леса. Разговоры смолкли, тишину нарушало лишь жалобное блеяние козы, которую одна из старух вела за собой на привязи. Степаныч скрутил спутнику руки за спиной куском грубой веревки – не туго, чисто символически – и направился следом за удаляющейся процессией, то и дело прикладываясь к фляжке и даже не оборачиваясь, в полной уверенности, что связанный никуда не денется. Так