Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

сгинувшего неведомо куда старика, хоть тот и заметно изменился – стал менее иссохшим, словно впитал в себя пару ведер вездесущей воды, и теперь его желто-коричневая кожа не так туго обтягивала выпирающие кости, нарастившие на себе даже какое-то подобие плоти. Глаза его, пустые бельма с тусклыми матовыми зрачками, не отражающими свет, которые прежде были закрыты, теперь были широко распахнуты и отчаянно вращались в глазницах. Голова при каждом шевелении болталась из стороны в сторону, периодически тыкаясь в мох отвисшей нижней челюстью и клацая крупными лошадиными зубами. Оживший труп двигался неуклюже, но целеустремленно, ни на сантиметр не отклоняясь от курса, конечной целью которого был он, Леха.

Выронив фонарь, который, к счастью, упал так, что продолжал освещать довольно много пространства перед собой, мужчина вскинул ружье и, не целясь, выстрелил сразу из обоих стволов. Он не промахнулся, но заряд крупной картечи, способный с такого расстояния свалить и лося, лишь отбросил мертвеца в сторону. Тот перекувыркнулся на спину, конвульсивно дернулся, затряс в воздухе конечностями, словно огромный жук, но уже через миг резким полупрыжком встал на четвереньки, помотал головой, прохрипев что-то нечленораздельное, и неожиданно резво по-собачьи бросился вперед.

Леха отшвырнул бесполезное оружие и со всех ног помчался прочь, забыв о том, что вокруг раскинулась бездонная топь. На этот раз ему удалось отбежать достаточно далеко, намного дальше, чем во время всех его предыдущих попыток покинуть проклятое болото. Страх заставил забыть об осторожности и довериться инстинкту, позволив телу самому выбирать, на какую кочку в следующий момент поставить ногу. Если бы не темнота, то, возможно, ему и удалось бы повторить свой недавний путь и выбраться на твердую землю, но удача была слишком кратковременна и в конце концов отвернулась от беглеца – внезапно потеряв опору под подошвой сапога, он провалился в холодную жижу сразу по пояс.

Охотник рванулся изо всех сил, но трясина держала крепко, а ухватиться было не за что. Он истошно замолотил руками по тине, цепляясь за скользкие пучки травы и чувствуя, что с каждой секундой погружается все глубже. Пытаясь нащупать хоть какую-то опору, он лег на живот прямо на воду и широко раскинул руки, но под пальцы попадалась только грязь, мох и сгнившие корни. Внезапно ладонь наткнулась на что-то твердое, и это что-то крепко сжало его запястье.

– Да погоди ты, не тони, – проскрипел совсем рядом глухой деревянный голос. – Успеешь еще.

– Пусти, сволочь! – заорал Леха, сообразив, кто именно его держит. В ответ раздались хриплые булькающие звуки, вызвавшие ассоциации одновременно со спаривающимися жабами и блюющей кошкой. Едва различимый во мраке собеседник смеялся.

– Ну пущу, и чо? – сквозь смех заскрежетал он. – Пиявкам на корм хочешь пойти, так они спят уже. А так хоть мне сослужишь.

– Чего… Чего тебе от меня надо? – выдохнул мужчина.

– А сам-то как разумеешь? – щелкнул челюстью покойник. – Я ж в той избе треклятой с прошлого лета лежал, а до того на савынкане еще сколь годов прохлаждался, вон, высох весь. Как встал в том году, так только туда и дошел, не жрамши. Дальше ноги не несли уж с непривычки-то, так снова и помер там. Хорошо хоть вы с дружками догадались меня под дождь вытащить, отмок немного, теперь хоть ползать могу. А сейчас мяса-то поем и совсем хорошо станет. Хотел я тебя задушить сначала, а потом уж жрать, да ты мне ружьишком-то своим знатно бок продырявил, теперь без юшки горячей никак, так что извиняй – живьем придется.

Мертвец подался вперед и второй конечностью схватил Леху за шею. Тот было дернулся, но только глубже увяз в мочажине, погрузившись уже почти по самую грудь. Нападавший подтянул его к себе, и в скудном свете фосфоресцирующих гнилушек охотник разглядел его перекошенную в голодной гримасе морду буквально на расстоянии ладони. Замахнувшись свободной рукой, он попытался ударить кулаком в оскаленную пасть, но нежить мотнула головой и вцепилась в его руку зубами. Кровь хлынула ручьем, и покойник, едва проглотив первые капли, сжал челюсти с удесятеренной силой так, что послышался треск ломающихся костей. Леха закричал от невыносимой боли, а мертвец, оторвав и проглотив большой кусок плоти с его предплечья, рывком вгрызся ему в горло. И наступила тишина.

* * *

Дорога в Янкылму заняла весь день. Идти Антону оказалось даже тяжелее, чем он предполагал. Наступать на травмированную ногу было больно, поэтому почти весь путь он проделал, опираясь на плечо Степаныча, который тоже был изрядно вымотан от такой нагрузки. Двигались они медленно, часто устраивали привалы, и когда лес наконец расступился, а впереди замаячили редкие огоньки окон, вокруг уже совсем стемнело. Других источников освещения в деревне не было, и пробираться по единственной улице, испещренной колдобинами и лужами, пришлось почти на ощупь. Однако несмотря на поздний час, темень и дурную погоду все с тем же туманом и мелким моросящим дождем, пролившимся-таки под вечер из густого покрывала облаков, Янкылма показалась Антону довольно людной для такого маленького селения. За весь путь от опушки до дома Степаныча, на который ушло от силы минут пять, им одна за другой встретились сразу несколько одинаковых безликих фигур, с ног до головы укутанных в платки, телогрейки и прочее затрапезного вида тряпье. Проводник безмолвно приветствовал прохожих кивком головы, они отвечали ему тем же, а потом останавливались и долго смотрели вслед идущим. Где-то хлопали калитки, лязгала колодезная цепь, блеяли козы, слышались приглушенные неразборчивые разговоры, на завалинке одного из домов сидел и курил кто-то невидимый – во мраке виднелся лишь красноватый огонек, тянуло крепкой, явно самосадной махоркой, и до ушей доносилось старческое покашливание. Словом, обычная сельская жизнь, если не принимать во внимание тот факт, что на дворе стояла глубокая ночь.

Жилище Степаныча выглядело так, словно сошло со страниц Тургенева – по убранству не казалось возможным даже определить, какой сейчас век, то ли конец двадцатого, то ли середина девятнадцатого. Единственными атрибутами современности были припаркованный под навесом видавший виды «Уазик» и наличие электрического освещения, а в остальном изба старого охотника, жившего бирюком, могла представлять из себя точно такое же зрелище и сто лет назад. Проконопаченные мхом бревенчатые стены, огромная русская печь, несколько лавок, колченогий самодельный стол, накрытый медвежьей шкурой топчан и висящие на стене лосиные рога – вот и весь интерьер.

Наскоро поужинав вареной картошкой и сушеной рыбой под рюмку домашней настойки, усталые путешественники улеглись спать. Степаныч уступил гостю свою постель, а сам устроился на лавке.