Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

– Да я это, не боись. Сейчас на свет выйду, стрелять не будешь? – отозвалось из черно-серого переплетения клубящихся теней. Зашуршала сухая хвоя, скатывающаяся по склону под сапогами, и вскоре на краю освещенного пространства материализовалась фигура проводника, медленно, не делая резких движений, ступающего вперед.

– Стой! – выдохнул Антон. – Руки покажи!

Пришелец плавно поднял вверх обе ладони, находившиеся на этот раз на положенных местах – левая слева, правая справа. Мужчина немного успокоился, но все равно не был до конца уверен, что видит перед собой настоящего Степаныча, а как еще его проверить, он не знал.

– Перекрестись! – неожиданно пришло в голову.

– Тьфу ты, глуподырый, – сплюнул тот, однако все же перекрестился – размашисто, по-староверчески, двумя перстами. – Думаешь, они креста боятся? Да они даже не знают, что это такое. А вот говорить нормально не умеют, тем более материться. Самый верный знак, черт его возьми!

Тут он завернул еще более длинную и заковыристую матерную тираду, а потом, насмешливо прищурившись, спросил:

– Ну что, убедился теперь?

Антон убедился. Он отложил в сторону оружие и жестом пригласил гостя к костру:

– Ну слава богу! А я уж думал, что… Как бы объяснить…

– Да знаю я, что ты думал, – устало хмыкнул Степаныч, с кряхтением усаживаясь у огня и протягивая к нему задубевшие пальцы. – Тоже ку́ля видел? То-то и оно… Да я и сам, дурень, сразу-то не признал его, потом только докумекал. У него все шиворот-навыворот, одежка наизнанку, право-лево перепутано, не как у людей. Прикинется знакомым, заморочит, заведет в глушь и пиши пропало. Ну да ладно, сейчас он уж не сунется, понял, что раскусили его. Давай спать, что ли, утро вечера мудренее.

– Леху бы поискать надо, – помрачнел Антон, уняв наконец противную дрожь в коленях, – а я сейчас не ходок особо, лодыжкой треснулся, болит капец, не уйду далеко.

– О-о, ну дела, – протянул проводник, обративший внимание на стянутую деревяшками ногу спутника. Со знанием дела пробежавшись по ней пальцами, он вынес вердикт:

– Кхм, да, ближайшую неделю тебе лучше бы полежать. Тогда вот что, утром в Янкылму пойдем, тут уж недалече, дотащу как-нибудь. У меня там дом есть. Отлежишься, старухи за тобой приглядят, а мы пока с Матвеем, соседом моим, по лесам пройдемся, может, и жив еще дружок твой.

– Ну хорошо… Что ж, в Янкылму так в Янкылму, – согласно кивнул собеседник. – Да уж, спасибо тебе, если б ты меня не нашел, я бы точно пропал – дороги не знаю, идти толком не могу, кирдык, да и только.

– Да чего там… – буркнул Степаныч, выуживая из нагрудного кармана почти пустую пачку сигарет.

Антон помолчал немного, задумчиво глядя в пляшущие языки пламени, что жадно облизывали почерневшую древесину в костровище, а потом спросил невпопад:

– Слушай, а как тебя звать-то по имени? А то все Степаныч да Степаныч, сколько дней уж вместе бродим, а ты так и не говорил, все молчишь, как партизан.

– Николай я, – усмехнулся тот и дурашливо поклонился, – Боровецкий Николай Степанович, из Янкылмы. Прошу любить и жаловать, стало быть.

* * *

Леха замерзал. С наступлением темноты на болоте стало ощутимо холоднее, а висящая в воздухе влажная взвесь, облепляющая лицо бесчисленными микроскопическими каплями и пропитывающая сыростью и без того промокшую после падения в грязь одежду, превращала ночной осенний холодок практически в полноценный мороз. Едва живое пламя слабенького костерка, разведенного из сырой древесины той злосчастной кривой сосны, почти не давало ни света, ни тепла, но и такой символический огонь охотнику удалось разжечь с огромным трудом. Все его попытки выбраться из топи закончились провалом. Стоило сделать лишь несколько шагов в любом направлении, как зыбкая почва, состоящая из тонкого слоя перегнивших и спрессованных корней растений пополам с илом, тут же начинала проседать, пузыриться и уходить из-под ног. Он пробовал даже ползком, но только окончательно промочил куртку и штаны, едва не завязнув снова и чудом сумев вернуться обратно к островку. Каким образом и по какой такой невидимой тропе ему удалось несколько часов назад в спринтерском темпе добежать до этого места, вообще не глядя на дорогу, и при этом ни разу не провалиться, оставалось для Лехи неразрешимой загадкой. А о том, куда подевался тот, кто его сюда привел, мужчина предпочитал не думать совсем. Он уже давно смирился с неестественностью происходящего и перестал успокаивать себя мыслью, что Антон, должно быть, просто сошел с ума, наевшись не тех грибов или ягод.

Вокруг царила глухая, как в погребе, тишина, не нарушаемая ни криками птиц, ни шумом ветра. Только с шипением потрескивали мокрые дрова да изредка кашлял сам Леха от лезущего в нос и глаза чадящего дыма. Поначалу он пытался стрелять в воздух, надеясь позвать на помощь, благо хотя бы герметично упакованные патроны не промокли. Но, когда в ответ на очередной выстрел из тумана донесся заливистый детский смех, перешедший в грубый ухающий хохот с подвыванием, тут же бросил эту затею и теперь старался вообще издавать как можно меньше звуков, совершенно не желая лишний раз привлекать внимание того, что может так смеяться посреди непроходимых трясин. Он только матерился про себя да крепче стискивал побелевшими пальцами приклад ружья.

Тем временем с болота вдруг послышался вязкий чавкающий шлепок, как будто крупная лягушка прыгнула с кочки в раскисшую грязь. Что-то склизко хлюпнуло, зашуршало очень тихо, но все равно было явно различимо на фоне окружающего гробового безмолвия. Через несколько секунд звук повторился снова, потом опять, а после уже не умолкал дольше, чем на пару мгновений, постепенно становясь все громче и отчетливее. Шлеп… Шурх… Шлеп… Шурх… Медленно, ритмично и неотвратимо из темноты что-то приближалось.

Меньше всего Леха хотел знать, что там движется. Воображение рисовало гигантскую гусеницу, неторопливо переваливающуюся по гниющему моховому ковру и пожирающую все на своем пути, а, может быть, огромного опарыша или двухметровую многоногую сколопендру. Он до последнего надеялся, что источник омерзительного шума пройдет мимо, но тот, похоже, двигался прямо на него. Не выдержав, охотник рванул из-за пояса мощный армейский фонарь, воспользоваться которым не решался до последнего, и трясущейся рукой направил его в сторону звука. Щелкнул выключатель. Ослепительно яркий с непривычки луч лезвием ножа прорезал густую плотную черноту, и Леха закричал, всего в нескольких метрах от себя увидев того, кто производил эти шорохи и шлепки. По-змеиному извиваясь всем телом и подтягиваясь на скрюченных руках, по болоту к нему полз мертвец.

Он сразу узнал обнаруженного их компанией на таежной заимке позапрошлой ночью, а потом