Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

Трясущийся мальчик отрицательно помотал головой, и старик убрал руку, присев на край кровати. Сашка тут же испуганно прижался к нему:

– Деда… Что это? Что случилось?

– Не знаю, – мрачно вздохнул тот, – но главное – не шуметь, и никто к нам не полезет. А если полезет, я его ужо угощу свинцом-то.

Выстрелов больше не было слышно, но встревоженные перекрикивания односельчан не утихали. Вскоре кто-то подошел к их дому, светя в окошко керосиновой лампой:

– Спиридон! Эй, Спиридон! Вы как там с внуком, живые? – послышался голос соседки, тети Кати. Дедушка махнул ей в окно и поковылял к двери, набросив на плечи свой поношенный армяк. Сашка сунулся было следом, но старик лишь шикнул на него:

– А ты куда? В избе сиди. Чую я, там не для ребячьих ушей речи.

Подслушать беседу не удалось: говорили слишком тихо. Минут через десять дед вернулся с ружьем, которое принес из сеней:

– Давай спать ложись, а я посторожу. Сейчас уж ничего не будет, все тихо.

– Это был медведь, да? – тихо спросил Сашка. – Ему не устроили праздник, и он пришел? Он нас всех съест теперь?

– Тьфу, скажешь тоже, – отмахнулся дедушка, но голос его заметно дрогнул. – К Селиверстовым волк забрался, порося задрал. Ну, шуганули его.

– А кричал кто?

– Так хряк и визжал, наверное, – старик почему-то отвернулся. – Ладно, не забивай голову, иди спи. Завтра уже мать приедет.

Сашка подумал, что существо, пробежавшее под окнами, было уж точно крупнее волка, а голос кричавшего совершенно не походил на поросячий визг, но промолчал. Все равно дедушка больше ничего не скажет. Лучше и в самом деле попытаться заснуть. Мальчик улегся в кровать, и несмотря на пережитый страх, недосыпание на протяжении вот уже трех ночей вскоре взяло свое.

Спиридон сидел у окна с ружьем на коленях, прислушиваясь к дыханию внука. В который раз он уже порадовался, что в их семье никто проклятое мясо не ел. Самому ему приходилось пробовать медвежатину не раз и не два, никогда ничего плохого от нее не случалось, а уж о таком, чтобы свежей убоиной разом отравилось полдеревни, дед вообще в жизни не слышал. Что-то тут было нечисто… События же этой ночи вообще ни в какие рамки не шли.

Разумеется, не было никакого волка, старик придумал это на ходу, чтобы хоть как-то успокоить перепуганного мальца. Егор Селиверстов, тот, что накануне ходил на медведя на пару с лысым Кузьмой, вчера тоже слег, и ему, пожалуй, пришлось тяжелее всех. Думали уже, что до утра не доживет, а его, видать, ночью-то отпустило, да только не совсем – бесовская хвороба отняла у мужика разум. Зарубил топором жену и сына, а потом попытался вломиться к соседям. Там его встретил дед Евграф, даром что по избе еле ходит, а ружжо руки еще держат. Пальнул он картечью, вроде даже попал, но не убил – убежал душегубец в лес. Вот и караулил теперь Спиридон – вдруг вернется окаянный.

Не шли из головы слова внука о медвежьем празднике: вдруг и вправду обозлился зверь? Но ведь он первый пришел к людям и пришел не с добром. Разрывать могилы – где это видано? Для таких праздник редко устраивали даже в старые времена, напротив, зачастую их всячески ругали, поносили, а иногда и нарочно разбрасывали кости по округе, чтобы медведь-разбойник не мог больше возродиться. А может, это и не медведь вовсе был, а злой пауль-йорут или куль явился в его облике? Или даже сам Куль-Отыр, бог смерти? Вот был бы жив сейчас Микит, он бы точно разобрался, в чем дело. Он и духов видел, и с бубном-койпом камлать умел, даже без панха, священного гриба-мухомора. Не зря родичи называли его няйтом, колдуном по-русски. Эх, плохо Спиридон учился у старого манси, плохо…

* * *

Выбравшись на разбитую лесную дорогу, с обеих сторон окруженную стеной темнохвойного леса, Антонина сперва ехала шагом, но потом, подумав, что осенний день короток, а ночевать на обочине совсем не хочется, крепко обхватила ногами покатые кобыльи бока и пустила лошадь рысью. Упасть она не боялась – держаться в седле умела, пожалуй, получше многих, даром что скакала в юности наперегонки с парнями и неизменно одерживала верх. То замедляясь, чтобы гнедая немного передохнула, то снова увеличивая скорость, женщина провела в пути уже часа три, однако до захолустного городка, который считался административным центром их огромного района, оставалось еще долго. Нужно было спешить.

Похолодало, и хмурое небо всем своим видом напоминало о том, что вот-вот наступит суровая северная зима. Закутанная в шаль и овчинный полушубок наездница поежилась и в который раз пихнула кобылу пятками, понуждая прибавить шагу. Лес безмолвствовал. Тишину нарушал только цокот копыт, завывания ветра в кронах вековых елей да пересвист снегирей. Усталость и монотонное однообразие окружающего пространства брали свое – Антонина начала проваливаться не то чтобы в дрему, но в какое-то мечтательное, отрешенное от действительности состояние. Снова полезли в голову воспоминания о погибшем муже: как они познакомились на танцах в сельском клубе, как первый раз поцеловались, как любили друг друга в стоге свежего сена теплой июльской ночью и как их после этого застигла гроза, промочив до нитки. Как Тимофей ласково обращался к ней с той завораживающей интонацией, с какой умел говорить только он один: Тоня, Тонечка…

– Тонечка!

Антонина вскинулась, резко рванув поводья, от чего лошадь обиженно заржала и встала как вкопанная. Оклик прозвучал, казалось, совсем близко, буквально в двух шагах. Что это? Неужто заснула на ходу? Этого еще не хватало, так и на землю грохнуться недолго.

– Тоня! Любимая! Постой! – раздалось откуда-то справа, из густой заваленной буреломом чащи. Тот самый до боли знакомый голос, низкий, с легкой хрипотцой, вскруживший когда-то голову молодой девчонке, он мог принадлежать лишь одному человеку. Мертвому человеку.

Холодная дрожь пробрала женщину до костей, и, несмотря на то, что в бога она никогда не верила, Антонина вскинула руку и неумело перекрестилась. Хотелось немедленно выслать гнедую в галоп и унестись прочь от проклятого места, однако против своей воли насмерть перепуганная путница оставалась на месте, напряженно вглядываясь в придорожные заросли. И там, в паре десятков метров, наполовину скрывшись за поросшим седым лишайником деревом, действительно кто-то стоял. Страх внезапно сменился злостью – никак пошутить над ней решили, черти окаянные! Наверняка из соседнего села кто-нибудь, из Елового, там те еще