Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

– С каким еще Мишкой? – не понял старик. – Со Степкиным дедом, что ли? Так он тебе не Мишка, а Михал Иваныч. Ишь, совсем распоясались, мальцы!

– Да нет же, – рассмеялся Сашка и затараторил, – он пацан, как я! Даже похож немного, тоже рыжий. Никогда, правда, его не видел, но он меня знает. И тебя, и маму, и даже папу, всех по именам назвал! Да вон он, за воротами стоит. Можно его в гости пригласить? Ну пожалуйста!

Дедушка вдруг побледнел, губы его мелко затряслись. Стальной хваткой вцепился он в плечо внука, больно сжав его, и поволок за собой:

– А ну в дом, живо!

Не успел Сашка оглянуться, как был усажен на лавку около печи, где и остался, не решаясь даже пошевелиться – настолько напугала его перемена в поведении обычно спокойного и добродушного деда. А тот, оказавшись в избе, первым делом запер на засов дверь, зашторил все окна, а затем, кряхтя, полез по приставной лестнице на чердак и минут десять там копошился. Спустился же он и вовсе в странном виде: в какой-то до невозможности пыльной шубе мехом наружу, с черной тряпкой на лице, а в руках держал глиняную плошку, из которой поднимался густой терпкий дым.

– Деда! – испуганно пискнул было мальчишка, но старик лишь злобно шикнул на него.

– Сиди! И чтоб ни звука!

Бормоча что-то непонятное и размахивая дымящейся посудиной, дедушка начал обходить избу по кругу. Чадящие клубы, горько пахнущие хвоей, быстро заполнили все помещение. В горле запершило, заслезились глаза, но дрожащий Сашка изо всех сил сдерживал рвущийся наружу кашель. Внезапно снаружи в стену что-то ударило, да так, что затрещал весь дом и зазвенели тарелки в шкафу.

– Пошел в песью сраку, екарный бабай твою через коромысло! – не своим голосом зарычал дед. – А не то разрою могилу да кости разбросаю, будешь знать!

Жуткой силы удар раздался снова, только теперь уже с другой стороны, а затем вдруг послышались быстрые легкие шаги прямо по бревнам, как будто кто-то, наплевав на закон земного притяжения, знанием которого хвастались старшие ребята, учившиеся в школе, пробежал вертикально по стене от земли до самой крыши. Тут уж Сашка не выдержал и расплакался, как маленький, во всю глотку, роняя слюни и захлебываясь соплями. От этого крика ему неожиданно полегчало, а потом и вовсе окружающий мир вместе со всеми его страхами стал удаляться куда-то на задний план, уступая место тихой и безмятежной пустоте беспамятства. Лишь однажды сквозь зеленовато-черную пелену проступил образ дедушки уже в нормальной одежде, с привычной улыбкой на лице и кружкой в руке:

– Ну все, все уже, не реви. Ушел он. На-ка вот, выпей.

Паренек послушно сделал несколько больших глотков обжигающего варева и провалился обратно в темноту.

Очнулся Сашка только на следующее утро в своей постели. Вчерашние события вспоминались смутно, будто происходили во сне, а не наяву, и вообще состояние было какое-то непонятное, спутанное, а голова тяжелая, как после высокой температуры. Хотелось выйти на улицу, размяться, подышать свежим воздухом, но дедушка на сей раз не выпустил внука даже во двор:

– Лучше книжку, вон, почитай, грамотный ведь. Вот вырастешь, тоже учителем станешь, как матушка, а может, и прохвессором каким, – потрепал Спиридон мальчишку по лохматой копне рыжих волос и направился к двери. – А я пока баню истоплю, мыться сегодня пойдем.

Баней обычно занималась мама: деду было уже тяжело носить здоровенные ведра с водой от дальнего колодца, находившегося на соседней улице. Имелся, правда, еще и ближний – прямо за домом, в зарослях смородины, но он давно зарос тиной и служил теперь пристанищем лягушкам, выводившим в нем по весне своих головастиков, так что брать оттуда воду желающих не находилось. Ходить париться Сашка всегда любил: можно было брызгаться водой, плескать ею на раскаленную каменку, отчего та шипела, словно огромная кошка, и выпускала целые клубы пара, а еще заглядывать под полок – вдруг удастся увидеть банника или другую нечистую силу, которая, как рассказывали старики, там обитает. Правда, будет это все не раньше вечера, растопка – дело не быстрое.

Читать получалось плохо, буквы прыгали со строчки на строчку, никак не желая складываться в слова. Осилив пару страниц «Робинзона Крузо», мальчик отложил книгу и просто уставился в потолок, по которому медленно ползла невесть откуда взявшаяся поздней осенью муха. Давила тишина. Вот уже второй день деревня не издавала ни звука, будто все люди внезапно собрались и куда-то ушли. Или не ушли, а умерли от той неведомой болезни и лежат теперь мертвые в своих избах так же, как он сейчас, пялясь в потолок невидящими глазами. Приедет мама с доктором, а лечить уже и некого. Если вообще приедет… Нет, нет, конечно, приедет. Надо гнать подальше эти трусливые мысли, ведь деда же сказал, что бояться нечего. Мама справится, ей не впервой. Да и Мишка тоже говорил.

Мишка… Этот бледный пацаненок, умеющий бегать по стенам, конечно, напугал Сашку до полусмерти, точнее, больше напугало поведение деда, который никогда раньше не делал таких странных вещей. Но сам незваный гость ведь никому вреда не причинил, наоборот, звал поиграть, а еще пообещал, что мама придет на пятый день, уже завтра, и Сашка почему-то ему верил. Эх, скорее бы… Надоело уже бояться.

* * *

Спиридон между тем, умаявшись таскать воду, присел немного передохнуть на лавку у ворот. Да, отвык он от такой работы – всего несколько раз сходил, а уже заломило спину, закружилась голова. Ну ничего, в бане попарится и все пройдет. Не это сейчас беспокоило старика: за все время он не увидел и не услышал на улице ни одного человека, и даже вездесущие собаки куда-то пропали. Лишь одиноко мычала в чьем-то хлеву не доеная корова. И печи почти никто не топил – дымили всего одна или две трубы. Надо зайти к соседям, проверить, как они там, может, помощь какая нужна. Хотя чем он сейчас может помочь, ему за внуком бы уследить да самому не свалиться, и то хорошо.

Кряхтя и ругаясь про себя, Спиридон поднялся и поковылял к дому соседки Катерины, что навещала их с Сашкой той первой ночью. Она вроде должна быть здорова, может, хоть расскажет, что приключилось в деревне за эти дни.

Калитка оказалась не заперта и даже более того – слегка приоткрыта, словно приглашая войти.