Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

вдающихся в воду и касающихся ее кончиками ветвей, в нескольких метрах от берега раздался громкий всплеск, как будто в воду упало что-то тяжелое, и послышалось гнусавое булькающее хихиканье. Парень вздрогнул от неожиданности и непроизвольно выругался, поскользнувшись на все еще влажной от утренней росы траве. Что-то он, кажется, немного перенервничал после всех этих флешбэков, которых за сегодня уже успел наловить целую гору. Должно быть, это просто крупная рыба нерестится где-то поблизости, сейчас ведь как раз сезон, а звук, похожий на смех, издает самка кукушки, откликающаяся на призыв самца. Это Макс знал, он ведь все-таки вырос в деревне и неплохо разбирался в местной живности. Но все же на обратном пути, удаляясь от берега, он старался не оборачиваться – почему-то никак не хотело пропадать возникшее вдруг ощущение чужого взгляда в спину, а в голову навязчиво лезли мысли о том, что кукушка кричит по-другому, а этот хохот был слишком уж похож на человеческий.

От пруда пыльная дорога, петлявшая среди посеревших от времени изб и огибавшая развалины местного дома культуры, заброшенного еще в девяностые годы, привела путника к деревенскому кладбищу – Макс хотел посетить могилу деда. Он был искренне привязан к старику и очень жалел, что так ни разу и не успел приехать повидаться с ним. Известие о смерти пришло, как всегда, в самый неожиданный момент, когда казалось, что впереди еще много времени и уж в следующем-то году обязательно получится. Так что теперь оставалось только прийти почтить память старшего родственника да поставить к его надгробию рюмку специально для этого купленной еще в городе водки.

Кладбище располагалось чуть в стороне от домов, в березовой роще на пригорке. При взгляде на него парню вспомнились дедушкины рассказы о священных рощах – кереметях, в деревьях которых, по преданиям, обитали души еще не родившихся и уже умерших людей. Было оно совсем небольшим: на то, чтобы обойти весь погост по периметру неспешным шагом, понадобилось бы минут пятнадцать от силы. Даже казалось, будто кладбище стало еще меньше с тех пор, как Макс был здесь в последний раз. Удивляло почти полное отсутствие свежих захоронений, ведь, судя по рассказам бабы Зины, за прошедшее десятилетие в Заложье перемерла куча народу, а большинство надгробных памятников выглядело так, словно стоит здесь давным-давно. Вот могила деда Серафима, бабушкиного двоюродного брата, на похоронах которого довелось побывать десятилетнему Максимке, вот покосившийся деревянный крест соседки Алевтины Семеновны, тоже умершей в те годы, вот еще знакомые с давних лет имена и проржавевшие овалы с черно-белыми фотографиями. Табличек с более-менее поздними датами среди них было от силы несколько штук.

Через несколько минут Макс добрался по заросшей лопухами тропинке до закрепленного за их семьей участка, где, скорее всего, и должен был быть похоронен дедушка. Но его там не было. Там вообще ничего не изменилось за время отсутствия внука, разве что еще больше поросла мхом старая скамейка, да облупилась синяя краска с деревянного столика, на котором бабушка оставляла на Радуницу кашу и вареные яйца для покойников. Прадед, прабабка и прочие родственники, отошедшие в мир иной еще до рождения стоявшего сейчас у их могил потомка, оставались на прежнем месте, да и некуда им, собственно, было деваться оттуда. А вот дед, похоже, нашел свое последнее пристанище где-то еще. На всякий случай Макс дважды прошелся по всему погосту, заглянув даже в самые дальние его закоулки с захоронениями двадцатых-тридцатых годов, но поиски оказались безуспешными. Пришлось возвращаться ни с чем.

Обратный путь он решил срезать: Заложье располагалось буквой Г, и от кладбища можно было напрямик добраться почти до самого бабушкиного дома через поля. Солнце к этому времени уже почти вошло в зенит и изрядно припекало. Близился полдень. Идти стало тяжелее из-за жары и надоедливых слепней, нещадно атаковавших открытые части тела, так что пришлось сорвать ветку полыни и беспрестанно отмахиваться от жужжащих кровопийц. В густой траве, вымахавшей уже выше колена, тут и там пиликали перепелки, в небе кружил большой черный коршун, дорогу перебегали мыши-полевки, гудели мохнатые, похожие на медвежат шмели, кто-то от кого-то прятался, кто-то кого-то ел. Поле жило своей жизнью. И вдруг резко наступила тишина.

Погрузившийся в раздумья Макс не заметил, в какой именно момент это произошло. Просто где-то на середине пути он внезапно понял, что не слышит больше ничего, кроме собственных шагов и собственного же дыхания: ни птиц, ни насекомых, ни приглушенных расстоянием петушиных криков со стороны деревни, даже вездесущие оводы куда-то пропали. Слабый ветерок, вяло шелестевший до этого верхушками трав, теперь стих полностью, и даже самые тонкие былинки застыли в неподвижности, словно нарисованные на фоне нестерпимо яркого неба, в котором больше не было ни коршунов, ни облаков, а только раскаленное пульсирующее солнце, которое, казалось, с каждой секундой все больше увеличивалось в размерах.

Чувство неясной, но очень навязчивой тревоги зашевелилось где-то под ребрами, заставив парня ускорить шаг. Через минуту он уже почти бежал, подгоняемый волнами ощущения нереальности происходящего, словно смотрел кино с собой в главной роли и не мог понять, кто он на самом деле: тот, кто сейчас неуклюже ковыляет по узкой разбитой колее посреди полуденного поля, или тот, кто наблюдает за ковыляющим откуда-то со стороны, скорее, даже сразу со всех сторон, с неба и из-под земли одновременно. Он все еще Максим Анчутин, бывший студент СПбГУ, приехавший на лето к бабушке в деревню, или, может быть, он – вот это самое поле? Или это солнце? А может быть, он просто спит, и ему все это снится? Если так, то надо проснуться, тогда все станет понятно…

Макс резко затормозил и влепил себе хлесткую пощечину, потом еще одну и еще. Проснуться не получилось, но дереализация немного отступила. Вокруг все так же царила давящая неподвижная тишина, а деревня будто не приблизилась ни на шаг – ближайшие дома по-прежнему маячили примерно в километре впереди. Сердце бешено колотилось в груди, словно собираясь выпрыгнуть наружу и улететь, перед глазами плыли разноцветные бесформенные пятна. В траве слева от дороги вдруг что-то зашуршало, словно там пробежал кто-то маленький и легкий, а следом похожий шелестящий звук, казавшийся совершенно неуместным в окружающем безмолвии, раздался прямо за спиной. Обернувшись, парень увидел, что сзади, со стороны кладбища, к нему медленно движется вращающийся вихрем пылевой столб высотой почти с человека. Одновременно откуда-то сбоку послышался звонкий смех, как тогда на берегу пруда, только в этот