Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

Не выдержав, Макс сорвался с места и припустил к Заложью со всех ног. Воздух вокруг стал густым и плотным, словно вода. Продираться через него было буквально физически тяжело, а земля под ногами, напротив, размякла, превратившись в зыбучий песок, в котором кроссовки так и норовили завязнуть. Расстояние до изб и огородов сокращалось невыносимо медленно, но все же сокращалось, и, когда обливающийся потом беглец пулей влетел на пустынную деревенскую улицу и остановился перевести дыхание, ему казалось, что прошло уже не меньше часа, хотя на деле преодоление такого расстояния должно было занять от силы несколько минут.

Однако и среди людских жилищ привычные звуки окружающего мира не спешили возвращаться. Не в силах больше бежать, парень медленно побрел в сторону дома, стараясь не думать о том, что будет, если и там вместо кудахчущих в сарае кур, растянувшегося на крыльце кота и суетящейся по хозяйству бабушки его встретит лишь ослепляющая, выжженная хищным солнцем неподвижность и пустота, в которой за спиной ехидно рассмеется кто-то невидимый. Чужая реальность отступала неохотно, с сожалением выпуская жертву из своих мертвых объятий. Сначала вновь налетели слепни, один из которых жадно вцепился путнику прямо в щеку, но сейчас Макс был рад даже такому столь неприятному доказательству наличия жизни в округе. Потом зачирикали воробьи в кустах, заблеяла где-то коза, растрепал волосы резкий порыв ветра, а когда навстречу попался первый за весь день живой человек – кое-как стоящий на ногах матерящийся пьяница, – тогда Макс в полной мере убедился, что находится в настоящем мире, а не в том, полуденном.

К счастью, дома у бабы Зины все оказалось в порядке, как обычно. Тревога отступила и стала казаться чем-то выдуманным. Парень даже удивлялся, что могло его так напугать ясным днем. А вот физическое самочувствие оставляло желать лучшего: похоже, он все-таки перегрелся и схватил тепловой удар. Тошнило, голова раскалывалась от боли, сил совершенно не было, так что Макс под причитания бабушки отправился отлеживаться в кровати. Ни о какой работе речи уже не шло. Лишь ближе к вечеру, более-менее придя в себя, он смог встать, чтобы натаскать воды и растопить баню – помыться после такого дня не помешало бы. А после посещения парной, за ужином, уже окончательно оклемавшись и с аппетитом уплетая вареную курицу со свежей огородной зеленью, решил наконец задать Зинаиде Григорьевне давно мучивший его вопрос.

– Ба… А где дедушка похоронен? Я что-то все кладбище облазил, так и не нашел его.

– Ты что, на погост ходил? – всплеснула руками бабушка. – Тьху, дурень, клещей, поди, нахватал. Осмотрелся хоть в бане-то? Они страсть как злые сейчас. А деда твоего там, знамо дело, нет. Кто ж его на кладбище хоронить-то будет, он же руки на себя наложил.

– Чего?! – Макс аж поперхнулся курятиной. – Он… Что сделал?

– А ты не знал, что ли? – баба Зина сочувственно покачала головой. – Мать-то не рассказывала? Она ж даже на поминки приезжала из Китая этого своего, я думала, скажет тебе. Ну, слухай тады.

– Вот же ж… – ничего не понимая, пробормотал парень себе под нос. Бабушка между тем продолжала:

– Микулай, царствие ему небесное, в последние годы немного того… Умом тронулся. Голоса какие-то стал слышать, видеть чо-то там. Ну и выпивать стал крепко под это дело. Не могу, говорит, без стакана заснуть, лезут и лезут в башку. Так по пьянке-то повздорил как-то раз с дружком своим, Генкой Кутеповым, тот тоже от бутылки не отлипал. Не знаю уж, чего они там не поделили, но крепко разругались. Месяц они не разговаривали, а потом встретились как-то на улице, оба глаза залимши, и опять понеслась: сначала лаялись, а потом давай друг друга мутузить, что угланы какие. Генка-то покрепче будет, ну и накостылял Микулашке. Тот приперся вечером домой, злющий как собака. Нет, чтоб спать лечь – все ходит из угла в угол да дружка бывшего костерит. Вот, говорит, сухую беду ему сделаю, тогда попляшет, шуйттан. Я думала, как всегда, побузит, проспится да успокоится, а он и правда ночью пошел да на воротах у Кутепова и удавился. Утром только сняли, уж синий весь был. Вот его в лесу-то и схоронили, нельзя ж самоубивцев на кладбище. А Генка после этого тоже долго не зажился: пожар у него был, так вместе с домом и сгорел. Ходят теперь оба, маются, поди, и на том свете друг дружке глотки рвут.

– Вот же… – только и смог ответить ошарашенный внук. Зинаида Григорьевна, обычно на дух не переносившая матерной ругани, в этот раз сделала вид, что ничего не слышала. На некоторое время в доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных ходиков.

– А что за сухая беда? – полушепотом спросил Макс, когда к нему наконец вернулась способность формулировать мысли.

– Ну, говорят у нас так, – баба Зина рассеянно помешала остывший чай в кружке. – Ежели кто на воде плохой смертью сгинул, то это мокрая беда, а на земле – сухая. Что так, что так – все одно беда.

Заканчивали ужин молча: бабушка погрузилась куда-то в свои воспоминания, вытащенные из дальних закоулков памяти неожиданным вопросом внука, а тот пытался переварить полученную информацию. Получалось не очень. Когда молчание стало совсем уж неловким, Макс решил сменить тему:

– Бабуль, а вот еще хотел спросить. Может, помнишь Аиду Темирову, которая со мной в одном классе училась? Не знаешь случайно, как у нее дела?

Зинаида Григорьевна глубоко вздохнула, встала из-за стола, открыла дверцу висевшего у окна маленького настенного шкафчика и вытащила оттуда пузатую бутылку без этикетки с беловато-мутной жидкостью. Плеснув по половине рюмки себе и внуку, уселась обратно, залпом выпила свою порцию, не закусывая, и только тогда ответила, глядя куда-то в стену:

– Айка-то? Утопла она.

Еще не пришедший в себя после новостей о дедушке, парень вздрогнул, словно от удара током. Внезапно стало тяжело дышать, закружилась голова, да так, что пришлось схватиться за столешницу, чтобы не упасть.

– Как это? – глупо спросил он, пытаясь не потерять связь с действительностью окончательно.

– Да как… – снова вздохнула уже слегка захмелевшая баба Зина. – Хахаль ее, Вовка-то, говнюк тот еще был, прости господи. Пил, гулял, руки распускал, а она все одно хвостиком за ним бегала, дура. Любила его, да вот он-то ее не любил, он токмо водку любил да морду кому-нибудь начистить. Обрюхатил ее, да и бросил. Сказал, мол, не нужна ты мне, да и вообще не от меня ребенок, нагуляла, поди, потаскуха.