Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

ветвях, грызть семечки и предаваться мечтам о счастливой взрослой жизни, которая обязательно начнется, стоит только покинуть опостылевшее село. Пользовалась ива популярностью и у влюбленных парочек, устраивавших под ней свидания, и у всякого рода любителей пощекотать себе нервы из числа молодежи. А вот люди старшего поколения то место избегали. Про омут, над которым возвышалось могучее дерево, рассказывали всякое… Аида была не первой, кто утонул в нем.

– В полдень, – задумчиво сказал Макс самому себе, глядя на безоблачное июньское небо, вновь предвещавшее жару и сушь. – И почему мне всегда казалось, что такие вещи должны происходить ночью? Надо идти, пожалуй. Все равно ведь уже все решил, нечего время тянуть.

Хлебнув для храбрости еще самогона и быстро собравшись, он совершенно не удивился, когда за воротами его снова встретила уже знакомая безжизненная тишина и неподвижный, словно нарисованный мир. Панического ужаса это больше не вызывало, видимо, его лимит был исчерпан еще вчера, только с силой надавила на сердце какая-то унылая, скребущая по нервным окончаниям тоска, вызывающая ассоциации с похоронами, а само Заложье представилось вдруг огромным погостом с домами вместо надгробий. Сунув в зубы предпоследнюю сигарету, парень показал средний палец глумливо ухмыляющемуся солнцу и зашагал по пыльным деревенским улицам в обход пруда. Путь предстоял неблизкий.

В самой деревне ему не встретилось ни человека, ни зверя, ни даже воробья, а вот у берега за околицей по мере приближения к роще начало появляться все больше странных вещей. Со стороны воды доносились смех и плеск, звучащие как-то ненатурально, с задержкой, будто обработанные аудиоэффектами, при этом поверхность водоема оставалась безмятежно спокойной. Где-то впереди невидимый хор, решив, похоже, больше не дожидаться ночи, вновь выводил ту же самую колыбельную про сон-смерть. Один раз мимо путника само по себе прокатилось старое растрескавшееся тележное колесо, вихляющее и подпрыгивающее на каждой выбоине, но тем не менее не останавливающее своего противоестественного движения. А потом торчавшая у обочины болотная кочка, невесть откуда взявшаяся на сухом месте, резко подпрыгнула и укатилась куда-то в траву. Макс не обращал внимания: не трогают – и ладно. Лишь на опушке, уже входя в саму рощу, он впервые за день почувствовал сжимающую внутренности болезненную хватку страха – на одном из деревьев болталась петля висельника, слегка покачивающаяся, несмотря на полный штиль, а под ней на земле стояли старые изношенные резиновые сапоги камуфляжной расцветки с прилипшими к ним рыбьими чешуйками, и валялась грязная темно-синяя фуражка, украшенная аляповатым логотипом какой-то давно забытой фирмы из девяностых. Такую же обувь и головной убор носил дед Микулай.

Дальше идти стало тяжелее: пришлось пробираться сквозь густые заросли ивняка по узкой едва заметной тропинке, которой, похоже, давно уже пользовались разве что собаки да лисицы. Но и преодолеть оставалось уже совсем небольшое расстояние. Сбиться с пути здесь было невозможно, и минут через двадцать парень вышел к искомому месту, надежно скрытому от посторонних глаз непролазными прибрежными кустами, к той самой иве у омута, где ему накануне назначила встречу та, кого не должно было существовать в этой реальности.

Да, она была уже здесь – сидела в развилке неохватного ивового ствола, почти горизонтально простиравшегося над безмолвным зеркалом воды, обняв колени и положив на них голову, все так же босая, в мокром платье, открывавшем взору ее бледные, перепачканные тиной ноги, и вполголоса напевала какую-то монотонную песню на непонятном языке. Завидев гостя, певунья встрепенулась, резким, слишком быстрым для человека движением откинула закрывавшие лицо волосы и приветственно помахала ему рукой.

– О, пришел все-таки! А я уже и не надеялась. – Губы Аиды тронула печальная полуулыбка. – Сегодня последний день русальей недели, опоздал бы – и не встретиться нам больше. Мне было грустно одной. Правда, я очень хотела тебя увидеть.

Макс устало скинул рюкзак и опустился на торчавший из прибрежного песка взгорбленный древесный корень.

– Ты обещала все рассказать, – треснувшим голосом проговорил он, стараясь не глядеть на собеседницу. – Кто ты такая? Что тут вообще происходит?

Аида залилась веселым заразительным смехом, а потом встала на четвереньки и по-звериному перепрыгнула на соседнюю ветку, прогнувшуюся под ее тяжестью, где уселась в позе горгульи.

– А ты что, уже забыл, кто я? Не верю! Я ведь помню, как ты смотрел на меня тогда, в школе. Такие вещи так просто не забываются, уж я-то знаю.

– Но ты же умерла! – почти закричал Макс, и сам поразился тому, что только что сказал. Эта простая фраза как будто подводила итог всем происходившим накануне событиям, наконец-то называя вещи своими именами. Умерла. Но сейчас сидит на дереве и разговаривает с ним. Подумаешь, ничего особенного, дело житейское.

– Ну да, – согласилась девушка, – захотела и умерла, что с того? Здесь все хотят умереть. Ты сам-то разве не хотел тогда, позапрошлой зимой, когда руки себе резал?

Макс хотел было что-то ответить, но не успел – в пруду вдруг послышался плеск, показавшийся оглушительно громким на фоне царившей вокруг липкой неживой тишины. Повернувшись в сторону источника звука, он увидел фантасмагорическую картину: на большой плоский камень, торчавший из воды неподалеку от берега, неуклюже выползало странное существо. Раздутое, словно жаба, с белесой безволосой кожей, оно было определенно антропоморфным, но двигалось скорее как гусеница, с переменным успехом пытаясь помогать себе короткими негнущимися передними лапами, выглядевшими так, будто человеку ампутировали руки по локоть, а на место предплечий пришили рыбьи плавники. Приглядевшись, парень понял, что так оно и было – запястья твари пересекали грубые стежки, из которых торчали обрывки толстых, с детский мизинец, ниток.

Нижние конечности существа напоминали лягушачьи, только сросшиеся или связанные между собой выше колена – развести их оно не могло и действовало ими, как хвостом. Короткая, вся в складках шея была увенчана яйцеобразной, словно у киношного инопланетянина, лысой головой, на которой красовалось совершенно человеческое, и, более того, знакомое лицо – лицо Вовки Лопатина, бесцветное, мертвое и ничего не выражающее, с пустыми глазами без зрачков. На спине твари сидел верхом абсолютно голый старик с редкими длинными волосами болотно-зеленого цвета, облеплявшими костлявые плечи, и такого же оттенка густой бородой, в которой в изобилии копошились иссиня-черные жуки-плавунцы и их многоногие личинки.

Когда существо полностью выволокло из воды свое деформированное тело и распласталось на камне на манер освежеванной свиной туши, старик с мерзким хлюпающим звуком скатился с его спины обратно в пруд и скрылся под слоем ряски.

– О, а вот и Вова к нам пожаловал! – вновь рассмеялась раскачивающаяся на