Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

Айка неделю смурная ходила, слезы лила, а потом и вовсе сгинула, три дня найти не могли. На четвертый только в пруду выловили всю в пиявках, на том берегу, у рощи, где омут. Глубоко там, не вынырнешь, еще и ключи холодные бьют. Ох, беда, беда… На Вовку вся деревня волком глядела, в милицию его таскали, да ничего не добились – пропал он. В город сбежал, наверное, к дружкам своим тюремным, только его и видели, подлеца. Вот така история, внучек.

Когда-то Макс имел серьезные проблемы с алкоголем, но сейчас уже давно не пил даже пива – с выписанными ему антидепрессантами и нейролептиками спиртное было категорически противопоказано. Однако в этот момент выпить захотелось нестерпимо, и противиться этому совершенно не было желания. Самогон оказался очень крепким: обжег глотку, в ушах сразу зашумело. Но разливающееся по телу приятное тепло немного расслабило и вывело из состояния прострации. В голову закралась мысль о том, что неплохо было бы опрокинуть еще пару-тройку таких рюмок, на сей раз полных.

– И что, – нервно хихикнув, проговорил он, – ее тоже… В лесу, как собаку, закопали?

– А как еще-то? – даже удивилась бабушка. – Ты, Максимка, видать, совсем городской стал, совсем жись нашу не помнишь. У нас же тут, в Заложье-то, да и в других селах окрест, испокон веков было так заведено: тех, кто не своей смертью помер, на кладбище не хоронить, а то беда будет. Они ж свой срок не отжили, не берут их на небо, и земля не принимает, не лежится им. Куда таких на погост? В чащобе прикопают да ветками заложат, от того и Заложье. Пусть там, по лесу бродят, а к людям не суются. А вот как забыли обычай этот, стали всех вместе класть, так вишь, что с деревней-то стало? Вымирает деревня. Осерчали родители, не хотят под одним крестом с самоубивцами да опойцами лежать. Нельзя, нельзя так делать, грех это.

Зинаида Григорьевна перекрестилась на висевшую в переднем углу икону, настолько потемневшую от старости, что невозможно уже было распознать, какой именно святой на ней изображен.

– Так что, Максимка, смотри, – продолжала она, – пока русалья неделя не пройдет, в лес ни-ни. А лучше вообще до Иванова дня подожди и за деревню не ходи никуда. Им сейчас самое раздолье по земле-то бродить, шутовкам да упырям.

– Это дедушка, что ли, упырь? – Макс решительно не мог взять в толк, о чем баба Зина вообще говорит, мысли путались, переворачивались с ног на голову и отказывались выстраиваться в понятную картину.

– Тьфу ты, Господи. Типун тебе! – всплеснула руками бабушка. – Ты чего несешь-то? И я тоже, дура старая, к ночи такое поминаю. Все, давай закругляться да спать ложиться, время позднее ужо. Развели тут балаган с тобой…

Внук не нашелся что ответить.

* * *

Этой ночью Макс снова долго не мог заснуть, ворочаясь с боку на бок под ставшее уже почти привычным заунывное пение, которое все-таки определенно существовало наяву, а не во сне. Видимо, и в самом деле кто-то из соседей включал по ночам странноватую музыку. По крайней мере, так хотелось думать. Навеянные бабушкиными рассказами, в голове один за другим всплывали фрагменты забытых детских воспоминаний. Он действительно слышал когда-то о могилах в лесу и даже видел их сам – одинаковые простенькие надгробия из металлических прутьев, стоящие у обочин полузаросших лесных дорог, часто без имен и фотографий, выкрашенные неизменной голубой краской. Такие можно порой встретить и вдоль больших оживленных трасс, только там это, как правило, просто кенотафы – памятники, установленные в местах, где кто-нибудь погиб в аварии. А здесь, выходит, настоящие захоронения. Маловероятно, что на узкой колее среди елок, где машины ездят раз в неделю, мог кто-то разбиться. Вот, значит, откуда они там взялись…

Парень был шокирован известием о сумасшествии и самоубийстве деда, которого всегда считал едва ли не эталоном здравомыслия, в отличие от непутевых отца с матерью. Но, по крайней мере, с его смерти уже прошли годы, и чувство потери было давно пережито. А вот Аида… Конечно, они никогда не были по-настоящему близки: он для нее был просто одноклассником, в лучшем случае приятелем, а одна для него – объектом банальной подростковой влюбленности, канувшей в далекое прошлое. Однако сейчас Макса просто душила жалость к так бессмысленно погибшей девушке и злость на гада Лопатина, испортившего ей жизнь. Не выдержав, в конце концов он встал с кровати, прокрался на цыпочках на кухню, стараясь не разбудить бабушку, и влил в себя сразу целый стакан самогона, а потом еще и покурил в распахнутое окно, рассеянно вслушиваясь в бесконечное «бай люли бай, хоть сейчас помирай». Только после этого удалось наконец погрузиться в беспокойный хмельной сон.

Наутро работа не спорилась: сначала Макс саданул себе молотком по пальцу, потом разодрал коленку о ржавый гвоздь, а потом чуть не провалился в выгребную яму в туалете, шарахнувшись от свалившегося прямо на голову жирного паука. Отвыкший от алкоголя организм мучило похмелье, мысли постоянно возвращались к выпивке, и даже возможные последствия от сочетания с таблетками уже особо не пугали. Но в открытую пить при Зинаиде Григорьевне среди дня, да еще из ее же запасов, ему было крайне неловко. Однако в его старом походном рюкзаке все еще лежала та самая предназначенная для поминок деда бутылка водки, так и не оставленная на кладбище и до сих пор не открытая. Так что, промаявшись кое-как до обеда и все же решившись, парень прихватил рюкзак с собой, намотал на голову на манер банданы какую-то белую тряпку, чтобы снова не напекло солнцем, клятвенно пообещал бабе Зине «в лес ни-ни» и вышел за ворота.

На самом деле, как раз именно в лес он и собирался. Вчерашние бабушкины рассказы, особенно то, каким будничным тоном она говорила о встающих из могил мертвецах, словно о какой-то неприятной, но вполне обыденной напасти вроде засухи или вспышки энцефалита, пробудили в нем некоторое любопытство. Бабушка, конечно, всегда была суеверной: кормила домового, оставляла в чаще на пеньке кусок пирога для лешего, выполняла прочие нехитрые деревенские ритуалы. Но делала она это, скорее, просто потому что так принято и так делали когда-то ее родители, а не потому что действительно верила, что кто-то кроме птиц или мышей съедает ее угощения. Однако в данной ситуации, похоже, все было более серьезно, и, кроме того, к этому явно имели отношение и другие жители Заложья. Не одна