Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

Добираться предстояло довольно долго: деревню с трех сторон окружали поля, а с четвертой – вода, и нужно было либо обходить пруд, за которым располагались тут и там разбросанные по холмам разных размеров рощи и рощицы, либо топать в противоположную сторону по полевым дорогам примерно в том же направлении, что и к кладбищу, только севернее. Там, километрах в трех, стоял уже настоящий густой лес, сначала в основном березовый, а дальше появлялось все больше хвойных, и постепенно начиналась глухая тайга. Макс выбрал второй вариант.

До опушки путешественник дошел почти без приключений, только однажды ему попалась навстречу странного вида незнакомая бабка, вся какая-то скособоченная, горбатая, и несмотря на жаркую погоду, укутанная в толстую грязно-серую шаль по самые глаза. На его приветствие она никак не отреагировала, да и вообще, похоже, была немного не в себе и постоянно бормотала речитативом что-то неразборчивое, будто молилась или читала стихи, коверкая при этом слова до неузнаваемости. «Стахом глышьте вих, вих, лахом кнышьте лих, лих, вехом гошьте хынь, хынь, брехом збожьте крынь, крынь», – донеслось до ушей Макса, когда старуха проковыляла мимо него. Голос у нее был низкий, почти мужской, и от нее ощутимо пахло землей и грибами.

В лесу стало немного прохладнее, кроны деревьев давали какую-никакую тень, к тому же поднялся довольно сильный ветер, сдувающий надоедливых насекомых, а по небу забегали первые за несколько дней редкие облака. Понадеявшись на то, что все клещи попрятались от жары, Макс уселся прямо в траву, скинул рюкзак, вытащил из него бутылку, и, поморщившись, сделал большой глоток. Теплая водка была отвратительной на вкус, не то что настоянный на травах бабушкин самогон, но свою задачу выполнила – изнурительное похмелье постепенно отступило, стало легче думать, тревоги отошли куда-то на задний план, а еще через пару глотков опьяневший и осмелевший парень решил, что полностью готов к исследованию лесной чащи и поиску скрытых в ней тайн, хоть и понятия не имел, что именно собирается искать.

Неловко поднявшись – от долгого сидения на твердой земле затекли ноги – Макс направился дальше по дороге в глубь леса, слегка пошатываясь и насвистывая себе под нос привязавшийся мотив той жутковатой колыбельной, которую слышал теперь каждую ночь. Заблудиться он не боялся, полагаясь на компас – в любой момент достаточно было повернуть на юг, чтобы рано или поздно выйти в поля, а там уже мимо деревни не пройдешь. Колея петляла между деревьями, разветвлялась и постепенно все больше сужалась, превращаясь из худо-бедно проезжей, пусть и не для всякого транспорта, дороги в обычную пешеходную тропу. Лес тоже становился гуще и темнее, березы и осины чередовались с разлапистыми замшелыми елями, постепенно вытягивающимися все выше и активно вытесняющими своих лиственных собратьев. Свернув пару раз на другие тропы, путник вскоре уже не мог сказать, с какой стороны он пришел, и двигался наугад, периодически останавливаясь, чтобы покурить и приложиться к бутылке. Когда в той оставалось уже не больше половины, солнце начало клониться к закату, а парень стал подумывать о возвращении, слева от дороги он увидел могилу.

Заметить ее было непросто. Она не бросалась в глаза, ведь на ней не было даже надгробия – просто холмик земли наподобие грядки в огороде, обложенный по периметру камнями и укрытый сверху пожелтевшим еловым лапником. Если бы не дешевый венок с грязно-белыми искусственными цветами, лежавший поверх всего этого, то случайный прохожий, скорее всего, сразу и не догадался бы, что перед ним чье-то последнее пристанище. Могила выглядела заброшенной и непосещаемой, но не слишком старой, судя по сохранности венка и веток. Рядом с холмиком валялся треснутый граненый стакан, полузасыпанный опавшей хвоей, а к дереву по соседству была привязана какая-то выцветшая тряпка с вышивкой.

Макс присел на корточки, зачем-то протянул руку и потрогал пластмассовый цветок, словно убеждаясь, что тот существует на самом деле. Только сейчас он, пожалуй, до конца поверил в эти дикие истории о похоронах в лесу. Хмель стремительно улетучивался из головы, на смену пьяной браваде под кожу вновь проникали тонкие иглы затаившейся тревожности, а в мозгу один за другим всплывали вопросы, на которые не было ответов. Кто лежит здесь? Может быть, дедушка? Или Аида? Или кто-нибудь из соседей? Сколько еще таких безымянных могил разбросано в окрестных ельниках и березняках? Это же просто кладбище какое-то, а не лес. Почему в Заложье до сих пор в ходу обычаи неграмотных крестьян семнадцатого века? И эта волна самоубийств и нелепых случайных смертей, выкосившая, если верить бабушке, едва ли не половину населения за последние годы. Не слишком ли много для маленькой деревни? Конечно, тяжелая жизнь в депрессивном регионе без каких-либо перспектив на будущее в принципе располагает к чему-то подобному, но не в таких же масштабах…

С березы, на которой висела странная тряпка, сорвался пожелтевший от засухи лист и плавно, словно в замедленной съемке, опустился на могилу, падая, казалось, не меньше минуты. Внезапно Макс понял, что вокруг снова наступила такая же неестественная тишина, как тогда в поле. Этот лист был единственным видимым глазу движением замершего в неподвижности мира. Как в прошлый раз стих ветер, смолкли пернатые, окружающее пространство не издавало ни звука, и только солнце, наполовину скрытое за деревьями, было не таким огромным и палило не так яростно. По спине парня пробежали холодные мурашки, и, пожалуй, лишь притупивший реакции алкоголь не дал ему сходу впасть в панику и броситься бежать куда глаза глядят. Сориентировавшись по компасу, он быстро, насколько позволяла пересеченная местность с густой травой, валежником и колдобинами, зашагал в нужном направлении напрямик через лес, не тратя времени на поиски нужной тропы. Выбраться из резко ставшей негостеприимной чащи хотелось как можно скорее.

Откуда-то сзади раздался отчетливо слышимый женский смех, усиленный лесным эхом. Путник не стал оборачиваться, а только ускорил шаг.

– Птицы, – настойчиво, но безуспешно пытался он вслух убедить себя, – всего лишь птицы.

Смех прозвучал снова, на сей раз где-то над головой, в кронах елей, а потом справа, у самой земли, под корнями. В стороне, за густыми кустами рябины, затрещали сухие ветки, ломающиеся под весом кого-то или чего-то невидимого, но очень тяжелого. «Хынь, хынь!» – прокричал прокуренный хриплый бас прямо в ухо. С дерева упал под ноги обрывок грубой измочаленной веревки, завязанный скользящей петлей. Макс ни на что не обращал внимания, он все шел и шел, стараясь не смотреть по