Истории с привидениями - Эдит Уортон

– Ее задушили, – шепотом объяснил Стреймер.

Дрожа от страха, леди Джейн закрыла умершей глаза. Джорджиана, не отнимая ладоней от лица, продолжала судорожно всхлипывать в углу. Казалось, что в само́м воздухе холодной идеально прибранной комнаты было нечто, не позволявшее выражать удивление и строить догадки. Леди Джейн и Стреймер стояли и молча смотрели друг на друга. Наконец Стреймер пересек комнату, подошел к Джорджиане и тронул ее за плечо. Она даже не почувствовала прикосновения. Тогда он сжал ее плечо покрепче и встряхнул девушку.

– Где мистер Джонс? – спросил он.

Джорджиана подняла заплаканное перекошенное лицо, ее глаза расширились, словно она увидела какой-то недоступный зрению других людей ужас.

– О, сэр, она ведь не по правде умерла, да?

Стреймер повторил свой вопрос громче и повелительней; девушка едва слышным шепотом переспросила:

– Мистер Джонс?..

– Вставай, детка, и пришли его сюда немедленно или скажи нам, где его найти.

Привыкшая повиноваться Джорджиана с трудом поднялась на ноги, шатаясь и не решаясь оторваться от стены. Стреймер строго спросил ее, слышала ли она, что он ей сказал.

– Бедняжка, для нее это такое горе, – сочувственно вмешалась леди Джейн. – Скажи мне, Джорджиана, где мы можем найти мистера Джонса?

Девушка повернулась к ней, глаза ее были такие же остекленевшие, как у покойницы.

– Вы нигде не можете его найти, – медленно произнесла она.

– Почему?

– Потому что его здесь нет.

– Нет здесь? А где он? – вставил Стреймер.

Похоже, Джорджиана не заметила его вторжения. Она продолжала смотреть на леди Джейн такими же страшными, как у миссис Клемм, глазами.

– Он в могиле на церковном погосте… уже много-много лет. Умер еще до моего рождения… Даже моя тетя никогда его не видела, ну, может, когда была совсем маленькой… В этом вся и жуть… Поэтому ей всегда и приходилось делать все, что он приказывал… ему же перечить нельзя. – Она перевела исполненный ужаса взгляд с леди Джейн на каменное лицо своей тетки с быстро стекленевшими зрачками. – Не надо вам было вам трогать его бумаги, миледи… За это он и наказал мою тетю… Когда доходило до этих бумаг, он даже не слушал никаких человеческих резонов… никогда не слушал…

На этом, вскинув руки над головой, Джорджиана выпрямилась во весь рост и, потеряв сознание, рухнула Стреймеру под ноги.

Гранатовое зернышко

I

Шарлотта Эшби задержалась у себя на крыльце. Сумерки уже начинали гасить яркость мартовского дня, и скрежещущая, дребезжащая уличная жизнь города была на самом пике. Шарлотта повернулась к ней спиной, постояла минуту в старомодном, выложенном мраморными плитами вестибюле и только после этого вставила ключ в замочную скважину. Раздвижные шторки, натянутые на стеклянные панели внутренней двери, скрадывали свет, превращая в размытое пятно все, что находилось за нею, так что в глубине дома ничего невозможно было рассмотреть. Это был час, когда она в первые месяцы своего брака с Кеннетом Эшби больше всего любила возвращаться в тихий дом, расположенный на улице, давно освободившейся от деловой и светской активности. Контраст между бездушным ревом Нью-Йорка с его всепожирающим сверканием огней, тиранией кишащего на улицах транспорта, перенаселенными домами, перегруженными заботами жизнями и умами – и этим укромным приютом, как она его называла, всегда глубоко волновал ее. В самом сердце урагана она обрела свой крохотный островок – или думала, что обрела. Но в последние месяцы все изменилось, поэтому она стала мешкать на пороге: ей надо было заставлять себя войти.

Стоя на крыльце, она представляла себе то, что внутри: холл, увешанный старинными гравюрами, лестница, похожая на стремянку, а слева – длинная обшарпанная библиотека ее мужа, набитая книгами, трубками и потертыми креслами, располагавшими к размышлениям. Как же она любила эту комнату! А наверху – ее собственная гостиная, в которой после смерти первой жены Кеннета ни мебель, ни портьеры не менялись, потому что на это никогда не хватало денег, но которую Шарлотта делала «своей», переставляя мебель, время от времени добавляя больше книг, новую лампу, новый журнальный столик. Еще тогда, во время ее единственного визита к первой миссис Эшби – отрешенной, сосредоточенной на себе женщине, с которой она была едва знакома, – Шарлотта оглядывала эту комнату с невинной завистью, чувствуя, что хотела бы иметь именно такую гостиную, и вот уже больше года комната принадлежит ей, она может делать с ней все что хочет. В эту комнату она спешила возвратиться тусклыми зимними днями, здесь она сидела у камина и читала или отвечала на письма за удобным письменным столом, или проверяла тетрадки своих приемных детей, пока не услышит шаги мужа.

Иногда к ней заглядывали друзья, иногда – чаще – она оставалась одна, и это ей больше нравилось, потому что с Кеннетом у нее была другая жизнь; она вспоминала, что он сказал утром, когда уходил, представляла себе, что он скажет вечером, когда вернется, взбежит по лестнице и, увидев, что она одна, привлечет ее к себе.

Теперь вместо этого она думала только об одном – найдет или не найдет она очередное письмо на столике для почты в холле? Пока она не убеждалась, есть оно там или нет, ничто другое ей в голову не шло. Письма всегда были одинаковыми на вид – квадратный сероватый конверт, на котором решительным почерком, но очень бледно было написано: «Кеннету Эшби, эсквайру». С самого начала Шарлотту удивило, что человек с таким твердым почерком так слабо нажимает на перо: адрес всегда был написан так, будто в ручке кончались чернила или у корреспондента слишком слабое запястье, чтобы надавить покрепче. Другая странность состояла в том, что, несмотря на мужские изгибы букв, в целом почерк был женским. Есть почерки нейтральные, есть мужские, почерк на конверте при всей его решительности и твердости был безо всяких сомнений женским. На конверте никогда не было ничего, кроме имени получателя – ни адреса, ни штемпеля. Предположительно, письмо доставлялось лично – но кем? Наверняка его просовывали в почтовую щель, и горничная, закрывая ставни и зажигая свет, подбирала его. В любом случае Шарлотта всегда замечала его по вечерам, после наступления темноты. Она всегда мысленно называла эти письма в единственном числе – «оно» – потому что, хоть со времени ее свадьбы их пришло несколько – семь, если быть точным, – но они были такими одинаковыми на вид, что сливались для нее в одно, становились одним письмом, «им».

Первое пришло на следующий день после окончания их медового месяца и возвращения из путешествия в Вест-Индию,