Совесть животного - Франк Тилье

не видели долгие месяцы по профессиональным причинам, и бросались им на шею. Дети бегали за ними, а отец, обрадованный, обнимал их, давая волю своим эмоциям. С другой стороны, слева, была зона вылета. Влюбленные, неспособные расстаться, обнимались в последний раз, обещая друг другу все на свете. Они держались за руки так долго, как могли, позволяя слезам затмить улыбки. Длинные, монотонные и бездушные конвейерные ленты неумолимо уносили их друг от друга. Затем она бежала к окнам, чтобы увидеть, как он садится в металлическую птицу, продолжая махать ему рукой. Он все еще видел ее из иллюминатора, грустную, но она его уже не различала. Тем не менее, она оставалась там, красивая, упорно махая руками в пустоту, то быстро, то медленно, пока самолет не пробил облака. Тогда она опустила глаза и ушла, с разбитым сердцем. В проходах, справа, чувствам больше не было места. Адский шум мегафонов, повторяющих записанные фразы, был полностью заглушен жалобами опоздавших и криками вечно недовольных. Маленькие желтые шарики катились по табло, записывая грубые цифры, которые привлекали всеобщее внимание. Люди толкались, чтобы занять лучшее место перед бесконечными очередями, а спешащие мчались с чемоданами на тележках, оскорбляя всех, кто осмеливался преграждать им путь.

Позади блуждали потерявшиеся люди, с пропитанными потом рубашками и галстуками на спине, в поисках возможных информаторов, которые могли бы вывести их из этого лабиринта. Мулен находился посреди толпы, вынужденный следовать за потоком этого человеческого моря. Он сменил форму на более обычную одежду, более подходящую для юноши его возраста. Широкие джинсы, клетчатая рубашка и тщательно начищенные ботинки. Он также надел свои круглые очки, поскольку из-за опухших глаз не мог носить линзы. Сначала он был совершенно потерян, но в конце концов нашел зал прилета, через который должны были прибыть инспектор и Нил. Подталкиваемый как возбужденными женщинами, так и обезумевшими бабушками, он оказался прижат к перилам.

Появились первые пассажиры, и он сразу же разглядел инспектора в конце зала, чья голова на добрых двадцать сантиметров возвышалась над черной массой. Он замахал руками, чтобы выделиться из этой толпы пингвинов, почти улыбаясь, но очень быстро вспомнил о своей мрачной миссии.

Шарко, который задавался вопросом, что Мулен может здесь делать, положил руку на плечо Нила, чтобы направить его в сторону полицейского. Они прошли через плотную и заледенелую толпу.

— Здравствуйте, инспектор. Мистер Нил... Проходите, пролезайте под ними.

Он поднял багровые бархатные шнуры, инспектор наклонился, Нил не испытывал такой необходимости. У них все равно не было чемоданов, и они могли сразу уходить.

Мулен без единого слова повел их к машине, так ускорив шаг, что Нилу пришлось бежать своим особым образом. Едва войдя в подземный гараж, инспектор резко остановился, удивив маленького человека, который наткнулся на его спину.

— Мулен, скажите, что не так! Это из-за того дела?

Как обстоят дела?

— Да, это дело...

Он повернулся, погрузившись глазами в глаза инспектора. Он постарался преодолеть свои предубеждения, обращаясь не к своему начальнику, а к другу.

— Жан, это ваша жена, она мертва, и ее родители тоже, все трое убиты...

Он выпалил все это одним дыханием, не останавливаясь. Долго созревавшие слова вылетели из его уст, как только он открыл рот. Инспектор уронил сумку, которая с грохотом упала на пол, заставив зазвенеть миски. Нил, ошеломленный, последовал его примеру.

— Ч... что? Моя... моя жена! Нет! Это невозможно! Скажите, что это не так!!!

Слова отскочили от почерневших от загрязнения столбов и грязного потолка, а затем разнеслись по лестничной клетке. В конце лестницы пассажиры обернулись. Мулен не мог вымолвить ни слова, он чувствовал себя глупым, беспомощным и проклинал эту несправедливость, отгоняя взглядом любопытных, которые осмеливались остановиться. Инспектор рухнул на колени, и они с двойным глухим стуком ударились о пол. Мулен видел, как он плачет впервые, и никогда бы не подумал, что такой колосс, с таким гранитным лицом, может расплакаться, как ребенок. Нил, потрясенный и более чем опечаленный за одного из немногих людей, которые ценили его по достоинству, встал перед ним, поднял его подбородок рукой и поднял ему голову. Он погрузился в его фарфоровые глаза, прежде чем обнять его. Его руки едва обхватили шею Нила, но тепло его сердца было явно ощутимо. Инспектор поднялся, подтянув Нила за собой, и обнял его, как плюшевую игрушку, ту самую плюшевую игрушку из его нежной юности. Он спрятал лицо в хрупких плечах карлика, используя их, чтобы излить на них поток нескончаемых слез. Наличие человека, в плечо которого можно было поплакаться, пусть даже такого маленького, доставило ему огромное облегчение. Сначала держась в стороне, Мулен подошел, чтобы обнять его за руку. Трое товарищей по несчастью оставались там, не считая времени, которое шло, гнусное и подлое.

11

Щегол планировал быть рядом с Уорреном, когда он проснется. Хотя еще не было 19 часов, она решила рискнуть и, несмотря на то, что ее крыло болело, поклялась вытащить его оттуда. Проникнуть внутрь было несложно, в это время суток люди постоянно ходили туда-сюда. Однако, понаблюдав некоторое время, она вышла в отчаянии, понимая, что никогда не сможет пересечь этот проклятый коридор.

Укрывшись в клумбе с гортензиями сбоку от парадного входа, слегка выставив голову, она придумала другое решение.

Идеи рождались очень медленно, просто потому, что ее простой мозг не мог обрабатывать много информации одновременно. Снаружи эта больница возвышалась как непреодолимая стена, а внутри было еще хуже: бесконечные коридоры, охраняемые как единственный путь доступа, повсюду окна с охраной, закрытые двери, разделяющие проходы на независимые отсеки.

Когда она увидела вдали приближающуюся согнутую временем даму, произошло чудо. Вероятно, в сопровождении своей дочери, она, несомненно, шла навестить своего сумасшедшего мужа. Хитрый щегол с оранжевым клювом, алым горлом и двумя желтыми полосками поднялась в воздух, а затем скользнула позади, облетев их сверху, ловко удерживаясь на различных воздушных потоках. Она незаметно приблизилась к женщине с гладкими волосами, а затем нырнула в отверстие ее сумочки, старой холщовой сумки. С трудом залезши в узкую полость, она с трудом развернулась и приготовилась к прыжку в случае опасности. Ее маленький острый клюв едва выглядывал, и гордый страж имел более чем хороший обзор. Если этот проклятый охранник начнет обыскивать сумку, ей конец. Но он не станет этого делать, ведь это же старушка! По крайней мере, она исходила из этого предположения. Пройдя вход, они оказались перед постом охраны в холле.

— Добрый день, дамы!

Она ясно узнала голос того