Коллекционер - Александр Варго

жизни за колючей проволокой ограничивались обрывочными статьями в прессе и детективными сериалами: в свое время он частенько просматривал их c бывшей женой. Но мысль о том, что когда-то он сам окажется за решеткой, в его голову никогда не приходила. Ну, как говорится, все когда-то происходит впервые в жизни.

Как только за Максимом захлопнулась железная дверь, он c затаенным страхом оглядел пропахшую плесенью камеру. Он ожидал увидеть привинченную к полу скамью, за которой сидели играющие в карты головорезы, сплошь покрытые тюремными наколками, но все вышло иначе. Скамья действительно была (привинченная к полу, между двухъярусными шконками), а вот c соседями Долину, можно сказать, повезло. Их было всего двое: сгорбленный, постоянно кашляющий старик и молодой прыщавый парень лет двадцати c сальными вихрами и в измятой майке «Король и Шут». Как потом выяснилось, первого звали Николай Петрович, и загремел он сюда за убийство своей супруги. Второй представился Кишем (как впоследствии узнал Максим, получил он ее из-за сокращенного названия вышеназванной панк-группы). А забрали Киша, как он пояснил, из-за драки, в которой его сделали зачинщиком. А на самом деле он «просто мимо проходил».

Максим согласно кивнул.

Конечно, кто бы спорил. Все мы такие, мимо проходили…

Не прошло и получаса, как Долин понял, что у молодого парня серьезные проблемы c головой. Киш болтал, не умолкая ни на секунду, обсуждая все подряд: начиная от летающей в камере мухи и заканчивая третьей мировой войной, перспективы которой день ото дня становились все более реалистичными. После второго часа несмолкаемой трескотни Максим хотел зажать себе уши и спрятаться под одеяло, а спустя еще десять минут начал всерьез подумывать, не придушить ли этого дебила.

На обед принесли свекольный суп и перловку c котлетой. Жадно поглощая тюремную пищу, Максим c удивлением отметил, что все его представления о жидкой баланде c гнилой капустой, о которой так часто рассказывали в прессе, в корне неверны. Еда в тюрьме была вполне сносной и даже вкусной.

После обеда Киша вызвали на допрос, и Долин вздохнул c облегчением. Еще никогда он не испытывал такой радости от тишины.

Однако едва он остался один на один со своими мыслями, тут же проклюнулся голос, молчавший до сих пор.

«Завтра вечером истекают сорок восемь часов, на которые тебя задержали, — напомнил он. — Пока ты подозреваемый. Дальше тебе будут предъявлять обвинение, и ты должен подготовиться. Если суд поддержит следователя, ты будешь сидеть еще два месяца как минимум».

Максим озабоченно потер переносицу.

«Я не знаю, как готовиться. Единственное, что приходит в голову, — полное отрицание вины».

«Глупая тактика. С другой стороны, у этого капитана ничего на тебя нет. Если бы было — останки Дока или свидетели, например, — он давно бы тебе это предъявил, — рассуждал голос. — Видеокамер в ваших гаражах, где ты c ним расправился, нет. Свидетелей, видевших, как Док пришел к тебе в гараж, тоже нет. Следователь просто взял тебя на понт. Он рассчитывал, что ты расколешься».

Максим вспомнил первый допрос, который ему устроил капитан сразу после ареста. Для этого он пригласил адвоката, чтобы, как он выразился, были соблюдены все уголовно-процессуальные формальности. Его защитником оказалась хрупкая девушка лет двадцати трех, у которой, судя по всему, едва успел высохнуть штамп на дипломе.

Между тем следователь выдвинул предположение, что Док украл коллекцию Павла и намеревался ее продать c помощью Максима. В соответствии c этой версией Максим ликвидировал Дока, чтобы не делиться, а заодно избавиться от нежелательного свидетеля.

«Мне бы такой расклад и в страшном сне не приснился бы», — подумал Максим, читая эти обвинения.

Адвокат вскользь слушала следователя, то и дело поглядывая на часы, затем скороговоркой объяснила полагающиеся по закону права Максиму и, как только тот расписался в постановлении об аресте, тут же упорхнула, оставив после себя приятный аромат духов.

Адвокат, мать ее. Пока не заплатишь, никто и пальцем не шевельнет, чтобы сделать хоть что-то.

«А ты думал, тебя бесплатно будут от тюрьмы отмазывать?» — усмехнулся голос.

«Ты сказал, что нет свидетелей. Но меня видел ребенок в лесу, когда я… ну, в общем, закапывал Дока».

«Если до сих пор об этом не упомянули, значит, считай, что пронесло», — успокоил его голос.

«Они могут найти гараж», — мысленно возразил Долин.

«А кто о нем знает?»

«Местные мужики, владельцы машин. Алкаши из моего двора. Хотя… думаю, что номер бокса вряд ли кто-то знает».

«Ты ведь не стал оформлять гараж на свое имя после смерти отца. Сам говорил, c документами там темное дело, кооператив строили в 90-е, и там все держится на птичьих правах. Официально ты не являешься собственником».

И это было правдой. Если бы сейчас Максим захотел продать отцовский гараж, едва ли у него что-то получилось бы. Тем более уже давно ходили слухи о предстоящем сносе их гаражного кооператива…

За спиной послышался кашель, и Максим резко обернулся. Старик согнулся вдвое, закрывая рот засаленным носовым платком, при этом взор его слезящихся глаз был устремлен на него.

Максим слез c лавки и пересел на шконку, где находился старый зэк.

— Давно вы здесь? — спросил он без особого интереса.

Николай Петрович кивнул, его тщедушное тело все еще сотрясал кашель.

— Скоро… пять месяцев уже, — произнес он, когда приступ немного утих.

«Я бы на твоем месте не приближался к нему, — озабоченно произнес голос. — Вдруг у этого старикана туберкулез?! В тюрьме его подхватить проще простого!»

Н-да, и это тоже могло быть правдой. Максим проводил взглядом муху, которая c деловитым жужжанием кружила возле «дальняка»[12].

— Вы тоже первый раз здесь? — спросил он, c досадой чувствуя, что это не совсем то, о чем он хотел узнать. Просто после словесного фонтана Киша ему хотелось поговорить хоть c кем-то, а Николай Петрович был, не считая молодого балабола, единственным собеседником в камере.

— Нет, второй, — сказал старик. — Первая судимость в молодости была, по глупости. С товарищем машину угнали, покататься. И разбили ее в хлам.

Он умолк, невидяще глядя на скомканный платок в костлявой руке.

— Я не хотел ее убивать, — тихо проговорил он и, положив платок на худую коленку, начал его разглаживать. — Я любил Зоеньку. Мы ведь прожили пятьдесят четыре года вместе. Ссорились, конечно. Ссорились… Ну, ведь в семьях часто ссорятся. И мы тоже… ссорились.

Он осекся, будто осознав, что талдычит одно и то же.

— Что же случилось? — осторожно спросил Максим.

Николай Петрович тяжело вздохнул:

— У меня день рождения был. Поругались мы c ней сильно, сейчас даже не помню, из-за чего. Зоенька у