Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца

не мог сдержать слез. Разумом я понимал, что ничто из этого не реально, однако сердце отчаянно желало, чтобы ложь хоть на крупицу оказалась правдой. Внутри меня разрасталась знакомая пустота, которая затягивала в себя, как и в те дни, когда я пребывал во власти опиума.

Мы двигались по сцене – вперед-назад, вперед-назад. Музыка проникала в каждый уголок моей души, и я чувствовал себя единым целым с ней, с Эвелин, с окружающим меня миром.

Где-то вдалеке, за пределами сцены, едва слышно пророкотал гром. Я прекратил танцевать, и одновременно оборвалась музыка.

– Не обращай внимания, дорогой, – сказала Эвелин. – Это гроза, она пройдет.

Я знал, что ни оперный зал, ни музыка, ни моя дорогая жена, ни все остальное здесь не взаправду. Знал, однако всем сердцем желал поддаться лжи, будто разлечься на удобном диване. Каждая частичка моей души желала остаться в этом милом месте и в этих милых объятьях, закутаться в теплый плед прекрасной иллюзии.

Мы снова начали двигаться, снова поймали ритм, и мир снова отошел на второй план. Была только Эви, одна Эви – и музыка, и дети, и долгожданный покой в конце длинного дня.

Тихий голос у меня в голове настойчиво просил остановиться. Говорил, что это все ложь. Звал вернуться в реальный мир, вылезти из уютной постели навстречу холодному рассвету.

– Нет, – прошептал я, крепче прижимая к себе жену, как будто так мог прогнать этот голос. – Нет, я не хочу.

Однако голос не унимался и продолжал зудеть где-то в подсознании. Напоминал, что у меня остались друзья, которые во мне нуждаются. Джек. Цзя-ин. Командор Хьюз. Сержант Бэнкс. Прямо сейчас они ценой своей жизни покупают мне драгоценные минуты времени, чтобы я мог положить конец планам Темносвета и Уэста.

– Останься со мной, Эдвард, – прошептала мне на ухо Эвелин, и этот шепот третьей скрипкой звучал в унисон с первыми двумя.

– Не могу, – с невероятным усилием выдавил я из себя, не понимая, отвечаю я ей или голосу в голове. – Не могу.

Завораживающая музыка смолкла, а с ней остановился и танец.

Я не хотел разжимать объятий. Я крепко прижимал Эвелин к себе, зная, что если отпущу ее, то уже точно навсегда. Мой голос, мои пальцы, каждая частичка моего тела дрожали. Я собирался положить конец наваждению, но все внутри меня кричало, сопротивлялось, требовало прекратить безумствовать и отдаться иллюзии, пока она не рассыпалась и я не потерял Эвелин снова.

– Ты была для меня всем, – прошептал я. – Всем. Когда тебя не стало, я хотел умереть. Просто лечь и умереть, рядом с тобой и нашим сыном. С тех пор я каждый день проклинал бога за то, что он не забрал меня вместе с вами.

– Бога нет, Эдвард, – прошептала она в ответ. – Нам он не нужен. Мы можем найти избавление от своих горестей в любом наслаждении, и никакая воображаемая высшая сила нам не указ.

– Найти избавление… – проговорил я.

«Найти избавление». Что-то в этих словах меня насторожило, оборвав стремительное погружение в пучину покорности.

«И если уж искать избавления, то не в отчаянии или потакании слабостям, – говорил мне Майлз, когда мы стояли с ним на палубе „Чарджера“, – а в чем-то возвышенном и благородном».

– Да, Эдвард, – сказала Эвелин. – Мы можем найти избавление в вечном блаженстве, каким бы оно ни было.

Избавление, блаженство… Ее слова должны были стать искушением, но действовали совершенно противоположным образом. Именно они стали той ледяной водой, что позволила мне наконец стряхнуть остатки сна и встретить утро.

– Избавление, – сказал я. – Да, я прекрасно знаю, что это такое. Знаю, что значит раствориться в блаженстве.

Лицо Эвелин на мгновение помрачнело.

– Я «растворялся» неоднократно, – продолжал я. – Чтобы сбежать от гибели твоей и ребенка, я растворился в войне. Потом я вновь обрел счастье в Мэйлин, но когда и ее у меня отняли, то растворился в дурмане опиумного притона.

– Эдвард… – начала было она, но я не дал ей говорить.

– Вдохнув дым из трубки в первый раз, я ощутил такое блаженство… как будто впервые тебя обнял. Или словно впервые услышал пение Мэйлин. Или впервые почувствовал, как толкается наш ребенок у тебя в утробе. Именно за этим ощущением я возвращался в притон снова и снова, продолжая растворяться. Только это была лишь жалкая замена жизни, пустая и бессмысленная.

– Никакого смысла и нет. – Мягкость пропала из ее взгляда, и она стала все меньше напоминать мою Эвелин.

– Ты ошибаешься, – сказал я.

– Не будь дураком, Эдвард. – Теперь жестким стал и ее голос.

– А вот и ты.

Я сделал шаг назад, прочь от этого существа. Передо мной стояла не жена, а лишь очередное воплощение Темносвета и его лжи.

– Зачем, зачем ты хочешь все это бросить? – спрашивала «Эвелин». – Зачем мучиться и страдать, когда можно утонуть в море блаженства?

– Вот именно, утонуть, – сказал я. – Это и произошло со мной в притоне. Я позволил себе погрузиться в опиумную негу, до самого дна, но ничего там не нашел. Это было все равно что пытаться засыпать яму, продолжая ее раскапывать.

– Ты и есть эта яма, – процедила она. – Все вы лишь бездонная пустота.

Теперь существо ничем не напоминало мою жену. Да, оно имело ее облик, говорило ее голосом, даже источало тот же аромат розовой воды, однако в нем напрочь отсутствовала ее доброта, мягкость, человечность. Это была лишь очередная пытка Темносвета, упивающегося своей жестокостью.

– Знаешь, а ты мне помог, – сказал я. – Своими пытками ты заставил меня взглянуть в пустоту и найти причину жить. Когда Джек стоял в вороньем гнезде, готовясь прыгнуть, я не знал, как его отговорить, какими словами убедить его не сдаваться. И в отчаянии я наткнулся на ответ. Тогда я еще не осознал, что это он, а лишь повторил то, что мне говорил капитан Андерсон.

– И очень ему это помогло? – хмыкнул Темносвет. – Теперь он кормит рыб.

Я не стал отвечать на подначку.

– Он понимал, что человеку в жизни нужна цель. Нечто за пределами сиюминутных потребностей. В противном случае это не жизнь, а просто существование.

– Примитивные обезьяны, вы даже не существуете! – с отвращением произнесла «Эвелин». – Придумали себе жалкое оправдание! На самом деле вы не что иное, как мешки плоти, дергающиеся под воздействием веществ, пока ваше время не истечет.

Она обвела рукой оперный зал, свечи и ковры, наших детей, послушно сидящих в оркестровой яме.

– Если тебе так нужна иллюзия возвышенного бытия, то почему не выбрать эту?

– Ты не понимаешь ни слова из того, что я говорю, – сказал я. – Ты предлагаешь мне