1958 - Нематрос

- Они хотят разлучить нас, любимый, - сказала Тамара, и Котёночкин сразу ей поверил. Её лицо вдруг стало таким серьёзным и даже деловым. – Нельзя отпускать его. Не дай ему уйти, прошу!

И Тома провела ладонями по его щекам. Это было словно благословение. Панас Дмитрич поднялся с дивана, накинул дождевик на голое тело и почувствовал, как Тамара вложила в его руку армейский ремень с бляхой.

Он вернулся через минуту, не один. На его плечах болтался бесчувственный Андрюша. Панас Дмитрич опустил молодого кинооператора на кровать, на лбу у того красовалось огромное рассечение, как трещина в переспелом арбузе, и вокруг несколько ссадин и шишка в форме армейских якоря и звезды.

Тома проворно шмыгнула к шкафу, вытащила простыни и связала Андрюше руки и ноги. Панас Дмитрич стоял и смотрел. Он скинул дождевик и теперь был опять голым, только грязные по колено ноги – было не до сапог, когда устремился в погоню - создавали иллюзию, будто он нарядился в черные гольфы.

Закончив с Корвалёликом, Тамара помогла Панасу Дмитричу обмыть и вытереть ноги, делала это старательно и заботливо.

- Скоро мы будем вместе, милый. Нужно совсем немного постараться.

Котёночкин смотрел на лежащего Андрюшу. Какая-то часть в нём говорила, что так не должно быть, это досадная ошибка, перед ним живой человек, которого нельзя удерживать в неволе, больше того, он ведь чуть не убил этого мальчишку.

Перед глазами Панаса Дмитрича стояло испуганное лицо Андрюши, совершенно не ожидавшего, что председатель колхоза, коммунист с двадцатилетним стажем, пример для всех и каждого, вдруг размахнется ремнём и зарядит бляхой ему прямо промеж глаз. Котёночкин видел, как рассеклась кожа на лбу оператора, как кровь, смешиваясь со струями дождя, мгновенно раскрасила его лицо красным, как взгляд Андрюши затуманился, и он повалился на бок. И теперь он, грязный, связанный, лежит на кровати, и с ним Тамара обращается вовсе не так ласково и нежно.

- Я думаю, это неправильно, - произнёс он.

Тома удивлённо посмотрела на него. На один короткий миг он увидел в её глазах нечто, заставившее его содрогнуться - его жена не могла так смотреть – холодную, расчетливую ненависть, ярость и злобу.

- Ты прав, - сказала она.

Затем взяла из шкафа носок и засунула Андрюше в рот.

- Вот так правильно, - добавила она, довольная результатом.

Начинало темнеть, если такое определение было уместно при переходе от дня к вечеру в условиях разгулявшейся стихии. Тома подала Панасу Дмитричу брюки. Она смотрела на него снизу вверх, из-под ресниц, вкрадчиво, но решительно и твёрдо.

- Тебе нужно будет сделать кое-что для меня. Для нас…

Глава 5

Марьяна чувствовала себя на все сто. Разумеется, лет, из которых добрый десяток она не пила и не ела. Сон и явь сплелись достаточно крепко, чтоб она не сразу поняла, что уже бодрствует. Она лежала лицом вниз, вдыхая десятилетия пыли из половиц, робот-пылесос, оставшийся без док-станции. В горле пересохло, в носу пересохло, в глазах, кажется, тоже не осталось влаги даже на каплю слёз для Светки, чья голова всё так же пялилась на неё в полуметре и одновременно из другого мира.

- Пить… - попросила Марьяна. Она понятия не имела, есть ли старик в комнате или давно ушёл, сил не было подняться, повернуть голову, даже думать было мучительно тяжело. Кажется, ей не стоило приходить в себя. Смерть казалась вполне подходящим выходом, в какой-то мере даже желанным.

Она была крепко связана, руки и ноги затекли, кровь застоялась, и Марьяна ощущала тяжесть каждой вены и артерии, как предельное натяжение струн, лопни любая из которых, и придёт долгожданное избавление.

- Что, подруга, плохо?

Марьяна не была уверена, что эти слова кем-то были произнесены. Кем-то, кроме голоса в её голове. Она знала, что на определённом этапе обезвоживания начинаются галлюцинации, но на себе раньше такое испытывать не доводилось. Голос был очень реальным, женским, вряд ли старикашка мог так играть тембрами. Марьяна попыталась сосредоточиться на Светке. Да нет, глупости, голова, отделённая от туловища вряд ли способна разговаривать.

Тридцать лет назад Марьяна вряд ли согласилась бы с собой теперешней – как-то соседские мальчишки отобрали её куклу Маняшу и оторвали ей голову, а туловище выбросили. Тогда она носилась с кучерявой головой, разговаривала с ней, жалела, пока спустя несколько недель мама не купила новую куклу, голубоглазую Мальвину, а голову выбросила. К новой Марьяна, кстати, даже не притронулась.

И вот теперь круг замкнулся. Она разговаривает с отрезанной головой почтальонки, а если точнее – наоборот, голова разговаривает с ней, ибо отвечать Марьяна не собиралась.

- Но ты потерпи, - продолжил голос, - всё не вечно. Боль и страдания, они не навсегда. Скоро всё закончится, боль уйдет, и тебе станет хорошо. Очень-очень хорошо. Хочешь воды?

Марьяна очень хотела воды. Ничего в жизни она не хотела сейчас так, как хотя бы глоток живительной влаги.

- Да, - с трудом выплюнула из себя она и закашлялась, раздирая сухое горло.

- Стоп, стоп, подруга, побереги себя, - продолжил голос. – У тебя такое молодое, здоровое тело, такое красивое, хоть и уставшее, лицо. Нежные руки, хоть одна немного и сломана. Негоже растрачивать это всё зазря.

Марьяна попыталась сфокусировать взгляд хоть на чём-нибудь, кроме Светкиной головы, губы которой были неподвижными, а значит, это либо самое ужасное чревовещание, что ей доводилось видеть, либо она уже достаточно сошла с ума, чтоб разговаривать сама с собой. Перед глазами стояла пелена. Была ли это мутная плёнка на глазах или стена пыли, танцующей в тусклом свете, пробивающемся через грязные окна, Марьяна уверенности не имела.

- Пить… - упрямо повторила она.

- Я уже сказала, сейчас старый принесёт тебе пить! – в голосе послышались нотки раздражения.

Марьяна огромным червяком ворочалась в пыли, тратя остатки сил на то, чтоб принять хоть мало-мальски удобное положение. Наконец, она завалилась на спину, кое-как умостив руки под собой. Так просматривалась вся комната, и увиденное заставило её вздрогнуть.

У дальней стены стоял человек. Скорее всего, это была некрасивая женщина, но Марьяна не была в этом уверена. Силуэт имел вполне чёткие очертания, но при этом через него проглядывалась стена с облупившейся штукатуркой.