Восставшие из ада - Питер Эткинс

Льюис же испытал ощущение, будто в его макушку вонзили оголенный провод под высоким напряжением. Все вокруг вспыхнуло ослепительной белизной и наполнилось болью - но разве это должно было как-то отличаться от того существования, которое он и остальные узники были вынуждены влачить, на протяжении утомительно долгого времени?

"Крюкастый Рот" оттолкнул Льюиса, впечатав его спиной в стену. Дыхание перехватило, силы покинули тело, и тот осел на пол. Карл и Пенни вцепились друг в друга еще крепче, их дрожь и хныканье усилились.

"Крюкастый Рот", казалось, терял равновесие. Он отступил назад, его ноги - или, скорее, то, что когда-то было ногами, - дрожали. Когда он сделал следующий вдох, раздался отрывистый, густой, влажный звук. Он взглянул мимо Льюиса на своих спутников, таящихся в тенях, и разразился яростными криками на языке, которого Льюис никогда раньше не слышал, но ему не требовалось понимать, чтобы уяснить намерение, стоящее за словами; интонаций было более чем достаточно.

Да, "Крюкастый Рот" был зол, но больше того, он был потрясен и сбит с толку. Поразорявшись еще какие-то секунды, он закрыл рот и глаза, обретая самообладание.

Льюис с трудом поднялся на ноги, приняв ужасное решение.

- Делай, что должно. Только... не тяни, устрой все по-быстрому.

"Крюкастый Рот", все еще выглядевший несколько ошеломленным, покачал головой.

- Мы всегда знали, что люди такие, как ты, существуют, но я и представить не мог, что нам доведется...

Он снова закрыл глаза, всего на мгновение, и медленно покачал головой.

- Нет, - произнес он, пригвоздив Льюиса к стене своим тошнотворным взглядом желтых глаз. - Здесь ты был - здесь и останешься.

Он стремительно подошел и положил руки на головы Карла и Пенни. Парочка взвизгнула, а "Крюкастый Рот" рассмеялся, но на этот раз это был не издевательский смех, нет; то был смех больного с терминальной стадией рака, который посмеивается над шуткой об опухоли.

- А теперь мы уйдем, - объявил он и начал поворачиваться, чтобы удалиться.

- Вы не можете просто оставить нас здесь! - закричал Льюис, тут же пожалев о сорвавшихся с губ словах.

"Крюкастый Рот" повернулся к нему лицом.

- О, еще как можем, и именно это мы и намерены сделать.

- Но, почему?

- Потому что мы не можем сделать с вами ничего такого, чего бы вы уже не пережили или хотя бы не вообразили! Вам нечего нам предложить. Вы потратили наше время впустую.

- Но...

- Довольно! - "Крюкастый Рот" на какое-то мгновение впился взглядом в Льюиса. - Впрочем, мне должно выразить тебе благодарность. На мгновение, когда я разделял вашу боль, ваши мысли и воспоминания, я чуть не... я завидовал тому, что вы остаетесь здесь. Это будет терзать меня еще долго. Возможно, даже причинит мне страдание. О, как я надеюсь, что так и случится.

- Ну, раз уж ты действительно хочешь отблагодарить меня, то, вытащи нас отсюда!

До Льюиса донесся едва уловимый звук, открываемой наверху задней двери, а следом раздались шаги "холодных", возвращающихся в дом.

- Если хочешь отблагодарить меня, тогда возьми нас и...

"Крюкастый Рот" только хмыкнул и снова покачал головой.

- Вам нечего нам предложить, ничего, что нас заинтересует, не из‑за чего торговаться.

Сверху донесся гулкий грохот, за которым последовал топот, и вскоре раздался мужской голос, восклицающий:

- Если б ты не взревела двиглом, она бы от меня так просто не убежала! Я почти схватил ее, тупая гребаная корова! А ведь она была такой милой крохой!

"Крюкастый Рот", явно заинтригованный, поднял глаза к потолку, прислушиваясь. Его глаза словно следили за звуками: за топотом ног и глухими ударами кулаков о тело.

- Шкатулка! - завопила женщина. - Где, эта ебаная шкатулка?!

Льюис наклонился, поднял черную шкатулку и пристально посмотрел на "Крюкастого Рта".

Тем временем, наверху "холодные" продолжали сыпать взаимными обвинениями и лупить друг дружку.

Льюис поднял шкатулку и стал аккуратно расставлять пазлы на свои места.

- Что ж, раз уж у нас ничего нужного вам нет...

- У вас нет, - сказал "Крюкастый Рот", глядя в потолок.

А затем, обратив взор на Льюиса и расплываясь в широкой ухмылке, добавил:

- Однако...

Чез Бренчли

Жаль, что он на берегу

- Моряк Мартин. Тебе не следует здесь быть.

Голос доносился из сплетения теней в глубине торговой лавки. Он был шершавым от соли, знакомым, неизменным. Живи достаточно долго, путешествуй достаточно далеко - и ты найдешь те вещи, что никогда не меняются: места, люди, истины.

Их немного, и не все они радушны или желанны, но все же: они стоят, подобно островам в море, островам в бурю.

Джонни был, есть и всегда будет одним из таких. Джонни называет себя поставщиком корабельных товаров, и это самая большая ложь, какую он когда-либо произносил. Джонни продает многое, что пришло с моря, но ничего, что могло бы пригодиться моряку, ничего, что хоть одному судну могло бы понадобиться или быть полезным.

У нас с Джонни долгая история. Ему по душе называть меня своим лучшим покупателем. Порой мне чудится, что я и вовсе единственный, кто переступает порог его лавки. Это место - не столько торговая точка, сколько собрание диковин, скорее музей, нежели прилавок. Единственная сделка здесь - это покупка. Джонни обожает приобретать, если вещь достаточно редка, мрачна или необычна; продавать он ненавидит. Разве что, быть может, мне.

- Тебе следует быть в море, - сказал он. - Держаться подальше, в глубоких водах. Надвигается непогода.

Я знал это, ощущал всем существом: невидимое напряжение струилось сквозь город, от тихой гавани до устремленных ввысь небоскребов, - тревога, затаенное дыхание, предчувствие неизбежного. Не только из-за тайфуна, что маячил на горизонте, хотя именно он заставил меня зайти в порт. Любые другие беды я предпочел бы встретить в море, но, доставляя новую яхту миллиардера в Куала-Лумпур, я решил, что лучше не отдавать ее шторму потрепанной.

- Что ты слышал, Джонни?

- Я слышу все. Ты это знаешь.

Конечно, я знал. Истинный вопрос был: "Чему ты веришь?" - но этого он, разумеется, никогда бы мне не сказал, а я не поверил бы ему, даже если бы он попытался.

Так и текло наше общение - намеками, недомолвками, обрывками слухов; так он держался со всеми. Даже имя его - Джонни - было не настоящим, а шуткой, или, быть может, целым ворохом шуток. Сурабайский Джонни - по причинам, ясным каждому; Резиновый Джонни - ибо он неизменно возвращался, отскакивая от любых невзгод; Джонни-пришел-поздно - ведь он словно навек осел здесь, на этом берегу, в этой лавке. Я мог бы засвидетельствовать это сам.