Восставшие из ада - Питер Эткинс

стационарного телефона в доме у "холодных" не имелось, свои мобильные они без присмотра никогда не оставляли, а дом находился слишком далеко за городом, чтобы Пенни в ее состоянии пыталась добраться до безопасного места на своих двоих.

Он надеялся, что Пенни нашла ту шкатулку. Было много ночей, когда он слышал, как пара, в основном мужчина, говорили о ней, их приглушенные голоса просачивались сквозь половицы в подвал. Из того, что смогло уловить его ухо, шкатулка обладала какой-то сверхъестественной способностью исполнять желания. Похоже на лампу Аладдина - только вместо джинна внутри головоломка, которую надлежало разгадать. Льюис и сам пару раз мельком видел эту шкатулку, и явственно ощущал заключенную в ней силу. Обычно "холодные" хранили ее под замком в вычурном стеклянном шкафу в гостиной. Но иногда, иногда, парень забывал и оставлял шкатулку на кофейном столике после бессонной ночи, потраченной на попытки разобраться, как та работает.

Льюис никогда не верил в фей, магию и прочее дерьмо, но, слушая голос того парня... он ясно понимал, что тот искренне верит в силу, заключенную в этой шкатулке. И вот, запертый в этой зловонной темнице, где надежда не имела места, а все его молитвы к Богу встречались полнейшим безмолвием, Льюис невольно начал проникаться верой и сам, цепляясь за эту тоненькую соломинку призрачной надежды перед лицом невообразимого ужаса.

Он никогда не блистал в учебе, никогда не был самым смышленым юнцом ни в одном из предметов, но осознавал, что чертовски хорош в разгадывании головоломок. Как-то летом его дядя подарил ему старый кубик Рубика, и он сумел собрать его быстрее всех соседских детей. К концу недели он уже укладывался в две минуты - какой бы сложной ни была изначальная раскладка. В общежитии первокурсников он прошел новую часть "Обители зла" раньше всех остальных парней, а за неделю до своего похищения выиграл конкурс по судоку, организованный математическим факультетом. Он был абсолютно уверен, что справится с головоломкой лучше своих похитителей.

Шаги Пенни снова загремели над головой, и вскоре Льюис услышал, как открылась дверь в подвал.

- Ребята, я все добыла.

Пенни спускалась по скрипучей лестнице, неся большущую белую тарелку для пикника, заваленную всякой всячиной из холодильника и кладовой. В сгибе одной костлявой руки, испещренной следами сигаретных ожогов, она держала большой пластиковый стакан с крышкой, а в другой - сердце Льюиса замерло - черную лакированную шкатулку-головоломку.

Пенни осторожно поставила тарелку с едой на бетонный пол между молодыми людьми, затем стакан и, наконец, передала шкатулку Льюису. На ее лице читалось сомнение.

- Она лежала прямо там, на кофейном столике, как ты и говорил.

- Замечательно!

Льюис, словно завороженный, провел пальцами по поверхности шкатулки, позабыв о голоде. Он впервые оказался так близко, чтобы разглядеть ее как следует: каждая грань шкатулки напоминала какое‑то лицо, но не человеческое... Или, может, это были лица тех, кто когда‑то был людьми, а теперь перестал ими быть. "О, кто бы ни создал эту вещь, он был настоящим гением". Льюис завидовал любому, кто обладал столь острым умом и изобретательностью. Даже при ближайшем рассмотрении он не мог найти ни единого шва, ни малейшей выемки, ни точки давления, которая хоть как‑то намекнула бы, как ее открыть.

От тяжести ситуации руки у него вдруг задрожали, а сердце бешено заколотилось. Если он не сможет открыть эту шкатулку, или откроет, но ничего не произойдет... О, Господи ...

"Вообрази, что это просто дурацкий кубик Рубика, - приказал он себе, стараясь взять себя в руки. - Представь, что делаешь это на спор. Притворись, что это просто забавная игра"... Так было лучше - воспринимать это как увлекательную игру. Поскольку, держа шкатулку в руках и чувствуя, будто шесть лиц насмешливо взирают на него, Льюис отчетливо осознал: пути назад нет. Он обязан разгадать головоломку и открыть ее до возвращения "холодных". Если не успеет - если все еще будет возиться с ней, когда пара вернется домой, они, скорее всего, выпотрошат его как рыбу. Или же расправятся с Пенни или Карлом. А его заставят смотреть.

"Увлекательная, - напомнил он себе. - Просто игра, и ничего больше".

И вот он - шов. Льюис прощупал его края, поверхность и контуры лица, в котором тот скрывался; по часовой стрелке, против часовой стрелки, из стороны в сторону, вверх, вниз, и вдруг...

..."ЩЁЛК!"

Звук был столь тихим, столь мягким и едва уловимым, что никто из присутствующих не должен был его услышать. Но услышали все. На мгновение все в изумлении уставились на то, как выдвигается одна из секций шкатулки, открывая внутреннее пространство, настолько блестящее, что Льюис отчетливо различил в нем отражение части своего лица.

- Это что, какая-то музыкальная шкатулка? - спросила Пенни.

Прошло какое-то мгновение, и вот Льюис тоже ее уловил: нежную, звенящую мелодию, подобную утреннему пению птиц.

После этого Льюис утратил всякое представление о времени. Для него весь мир сузился до шкатулки, ее лиц, его десяти пальцев и горячей надежды на то, что он все еще остается лучшим в решении головоломок, чем кто-либо другой.

Пальцы Льюиса танцевали по поверхности шкатулки, нащупывая все новые швы, что открывались, обнажая скрытые углубления, которые, в свою очередь, отзывались новыми щелчками. Льюис сгорбился над шкатулкой, одержимый ею, зачарованный ею. Его сосредоточенность стала абсолютной, а самоконтроль крепок, как никогда прежде, в сравнении с решением загадок, головоломок или ребусов. Как когда-то - в той, теперь уже почти нереальной, прошлой жизни - с игрушечным кубиком, он постепенно поймал ритм, обнаружив, что его сердце бьется в унисон с дыханием, а пальцы начали двигаться в противоход, на подъеме. Он не ведал, как и почему, но все его тело - все существо, изнутри и снаружи - будто стало частью оркестра: каждый палец превращался в ноту, каждое движение - в новый вступающий инструмент, каждый вдох менял тональность, а каждый "щелк!" звучал как легкий удар дирижерской палочки по пюпитру, возвещающий начало новой части симфонии. Где-то на краю сознания он понимал, что музыка исходит из все глубже раскрывающейся шкатулки, но не позволял себе задерживаться на этой мысли: стоит впустить изумление - придет заминка, а заминка сейчас недопустима. Шкатулка раскрывала ему свои тайны, словно нашептывая ему, куда нажать, где коснуться, где надавить, где провести пальцами, а где потянуть.

"Она позволяет мне себя открыть, - мелькнуло в его мыслях. - Она желает, чтобы я преуспел".

Его пальцы снова протанцевали глиссандо по шести граням, и когда последние щелчки открыли зеркальную поверхность последних шести секций, шкатулка ожила в его руках,