Мизгирь - Елена Ликина

— Я с Хавронием на луг сгоняю! — мышуха закружила под потолком. — Пока он корешок копать будет, я под боярышником желание загадаю. Чтобы хрукта поскорее поспела!

— На лугу растет боярышник? — удивилась Дуня. — Я не заметила.

— Растет, хозяюшка! С той стороны, сразу за лещиной.

— Хммм… Боярышник… боярышник… — пробормотала Дуня. — Нужно будет запомнить.

— Уж запомни, хозяюшка. — глаза Марыськи взблеснули золотым, и коза быстро отвернулась, сделав вид, что внимательно разглядывает топор.

— Ты ржавь-то будешь с него снимать?

Дуня кивнула.

— Обязательно. Наждаком попробую пройтись. Попрошу Поликарпа…

— Уксусом его протри и довольно. — перебила ее Марыська. — Топор то особенный. Как бы наждаком не навредить.

— Откуда у нас уксус? — удивилась Дуня.

— Дак Липовна принесла, пока вы за топором летали. Рисовый. На мелиссе настоянный. Крепости правда несильной, не успел едо кондиции вызреть. Но для дела подойдет. Надо будет тебе узнать про рецепт и самим потом приготовить. Звездочка сразу спросила, да Липовна не ответила. Скрыла. Нравная она! — Марыська пожевала губами.

— Ох, и нравная! — прошелестела вслед за ней Звездочка. — Старой закалки!

Она поднесла Дуне бутылочку с прозрачной зеленоватого цвета жидкостью и вздохнула:

— Я его для теплого салата задумала использовать. У Панасовны в огородике как раз молодые листочки щавеля выросли, хрусткие, свежие! И шампиньоны белыми пуговками. Настрогать их, обжарить, уксусом сбрызнуть, щавеля на тарелочку выложить, поверх грибочки и петрушечку. Хорошо бы к ним и баклажанов, и перчика. Но пока и тем что есть обойдемся…

У Дуни от такого аппетитного описания подвело желудок, и она поторопилась переключить внимание на топор — смочила тряпочку в уксусе, осторожно стала водить ею лезвию.

— Ржавь прилипшая отстань, все плохое с собой забери. На тряпочке задержись. В уксусе растворись. Да будет так. Аминь.

Дуня повторила слова несколько раз, и постепенно ткань окрасилась в рыже-коричневый цвет, а лезвие очистилось.

— Отличная работа, хозяюшка! — похвалила Марыська. — Надо будет Липовне отнести что-то в благодарность.

— Мы ей на ярмарке гостинцев купим… — Дуня положила топор в корзинку, туда же сунула свечи и осторожно поместила принесенное мышухой стеклышко.

— Монашека уже доставили, — отрапортовал от порога домовой и с заминкой добавил. — Чтой-то он совсем повосковел, хозяюшка. Как бы не опоздать.

— Типун тебе во-о-от такенный! — разгневалась коза, и домовой быстро сплюнул по сторонам да погрозил ей кулаком.

— Чегой-то сразу мне? Я-то тут при чем?

— А хоть и ни при чем — язык не распускай!

— Да просто доложиться хотел! Ситуацию обрисовать!

— И доложился, что хозяюшка вона как побледнела! А ей еще ритуал ладить!

— Хватит! — Дуня резко прихлопнула в ладоши, прерывая бесполезный спор. — Поликарп Иваныч пойдет со мной. Остальным быть здесь и не высовываться.

Не дожидаясь ответа, Дуня побежала к бане, домовой с корзинкой потрусил следом. Только в баню его не пустили. Когда Дуня вошла — из щели просунулась мохнатая рука банницы, вырвала корзинку и с грохотом захлопнула дверь.

Внутри было темно и очень тихо.

Печь не топилась.

Дуню обожгло холодом. Изо рта потянулся парок.

Монах лежал посреди комнатки прямо на деревянном полу, и когда Дуня поднесла к его лицу зажжённую свечу — тут же увидела все случившиеся с ним страшные перемены. И собранную складками кожу, и безвольно приоткрытый рот, и синие полукружья под глазами, и изменивший с багрового на синий шрам.

Кожа Монаха была ледяной и немного влажной. Сердце молчало.

— Тризну бы по нему… — шепнуло возле уха.

— Тризну? Какую еще тризну⁇ — свеча выпала у Дуни из рук и потухла.

— Поздно. — в голосе банницы прозвучало сожаление. — Его уже не поднять, хозяйка.

— Еще как поднять! — Дуня рванула на Монахе рубашку и замерла, не увидев поддерживающего в нем жизнь пояса с хевсурской вышивкой.

Кто-то намеренно забрал пояс. Украл, чтобы навредить не Монаху — а ей! В первую очередь ей!

Аглая⁈ — Дуня вспомнила, что говорили старухи Ипатьевны.

К Фиодору домой приходила Аглая. Совсем недавно, пока они с Хавронием летали за топором.

Это Аглая! Это она забрала пояс! Чтобы сорвать ритуал, чтобы…

Внутри словно взорвалось что-то — горячее, неконтролируемое, злое. Пронеслось по телу, собралось в кончиках пальцев. Если бы Аглая встретилась Дуне сейчас — вряд ли осталась бы в живых.

— Затопите печь! Расставьте вокруг него свечи! — чужим, изменившимся голосом выкрикнула Дуня, и пустота разразилась чириканьем и топотками. Жиганята моментально выполнили приказ, и Дуня, вложив стеклышко Монаху в руку, двинулась вокруг, по очереди возжигая каждую свечу.

— Шшшиии… — змеей зашипела на мрак и тлен.

— О-оохххх… — потянула прочь нависшую над Монахом тяготу.

— Фффуууу… — отогнала скопившиеся вокруг него тени.

Медленно описа́в три круга, положила топор мельника на грудь Монаху, поверх него пристроила ладони, почувствовала, как скопившийся в них жар перетекает сначала в древко, а из него в лезвие.

Когда лезвие вспыхнуло алым — подняла топор и принялась очерчивать им контуры тела лежащего, сначала по часовой стрелке, потом наоборот.

Дуня представляла, как за лезвием тянутся тонкие нити, как постепенно опутывают Монаха. Как приникают к его коже. Просачиваются под нее и исчезают.

— То, что отсечено было — по ниточкам собираю! Обратно возвращаю! Через топор передаю! Прочно закрепляю!

Дуня повторила это три раза, и, отложив топор, рассекла своим особенным ногтем кожу на груди Монаха, ровно в том месте, где осталась багровая отметина от раскаленного лезвия. Потом привычно мазнула себе по ладони и подставив руку, стала смотреть, как кровь медленно стекает в порез.

— Все мое — твоё!

Пусть сила умножится, пусть сердце вновь застучит.

Пусть жизнь в твоем теле возродится и долго продлится!

Заклятье свое ключом замыкаю.

Ключ в огне растворяю.

Да будет так!

Аминь!

Дуня поводила руками над Монахом, сгребая воздух и, слепив из него невидимый ком, подошла к печке, швырнула его в огонь.

Пламя по-человечески взвизгнуло и взметнулось вверх, рассыпая вокруг себя искры. И в то же мгновение Монах глубоко вздохнул и забился в кашле.

— Теперь позволь нам, хозяюшка! — в голосе банника звучало плохо сдерживаемое ликование. — Пропарим молодца как следует! Все хвори — немочи отгоним!

На Монаха надвинулось огромное, черное, лохматое. Заслонило его от Дуни, замахнулось пахучим травяным веником,