Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

множество словно бы оглушенных близким взрывом, каких-то дезориентированных людей. Володя ловил себя на том, что смотрит на все вокруг будто на кадры исторической хроники. Он уже видел все это в своей памяти о будущем, которую опасливо исследовал, пока месяцами лежал в дачном подвале. Бесконечные бессмысленные демонстрации, пустые полки магазинов. Агония мира, в котором он родился и вырос, агония его эпохи. Скоро будут похороны. На два метра в землю.

Шофер Воронцовых, очевидно, включил Володю в клан господ, которым служил, потому что разговаривал с ним много и охотно, но с подчеркнутым подобострастием. Ругал литовцев, которые пару месяцев тому назад объявили о выходе своей республики из состава СССР. Ругал митингующих, разбивших палаточный лагерь на площади Ленина, – «Как они там всё загадили, стервецы!».

– За что хоть митингуют-то? – решил поддержать разговор Володя, хотя не до того ему было, всю дорогу его подташнивало от страха: как там дома? как близкие его встретят? что он им скажет, в конце концов?..

– Да черт их разберет! Просто жрать хотят, и все дела. Вон, напротив главпочтамта теперь магазин «Кооператив». На каждом ценнике там написано: «цена коммерческая», етить! Всё покупай, что душа просит, даже бананы, даже виски. За ползарплаты!

«Интересно, знает ли он, кому служит? – подумал Володя, покосившись на перечеркнутую мелкими морщинами шею водителя. Казалось, он на расстоянии ощущал пульсацию крови под кожей. Это почти интимно и неприятно будоражило.

Автомобиль остался дожидаться Володю во дворе, том самом, где каждая скамейка, каждое дерево были знакомы до малейшей трещинки – с детских игр, со школьных будней, с первого свидания. Просторный подъезд, третий этаж, дерматиновая дверь. Соседи смотрели по телевизору парад Победы, выкрутили на полную громкость, даже здесь было слышно – или это обострившийся Володин слух различал каждый звук за стенами?

Звонок. Шаги за дверью. Раньше из-за дерматина Володя точно не слышал шагов.

За порогом стояла полузнакомая старуха. Сутулая, неопрятная, совсем седая… бабушка?

– Мама, – тихо сказал Володя. – Здравствуй, мама. Это я.

Мать подслеповато сощурилась, и ее морщинистое лицо стало таким жалобным, что Володя почувствовал, будто в горле застряла крупная гайка с острыми гранями.

– Володенька!.. Что ж ты даже не позвонил, не написал, что приедешь? Да проходи, проходи!

Мать явно боялась до него дотрагиваться – протянула руки обнять, но в последний миг отдернула, будто обжегшись. И все смотрела ему в лицо. Изумленным, почти плачущим и определенно испуганным взглядом. Володя понимал, что она видит перед собой – отнюдь не только настораживающую бледность и заострившуюся, прямо-таки ядовитую красоту того, кто раньше был ее сыном. Она видит хищника. Того, кто по телесному запаху сразу невольно определил: немолодая, не совсем здоровая кровь, но сойдет. Конечно, мать не отдает себе в том отчета, но явно чувствует. Как чувствовал сам Володя, когда приходил к Воронцовым…

– А где бабушка?

«Она жива?»

– Почти не ходит она теперь, Володь. Совсем плохая стала. Так что дед теперь на мне.

«Так значит, он до сих пор не подох, старая сволочь!» Володя аж зубами скрипнул, и от легкой его гримасы мать вдруг отшатнулась.

– Володенька… Ты заболел? Что с тобой?

– Просто устал.

Володя наклонился, чтобы развязать ботинки – те самые, еще свадебные, с жесткими неудобными шнурками. Шнурки запутались, затянулись в узел, и Володя с трудом удержался, чтобы не разорвать их ко всем чертям – он знал, что теперь запросто сумеет это сделать. Мать тем временем мучительно подыскивала тему для разговора.

– Как вы там живете-то с этой… с Сабиной?

– Нормально, – буркнул Володя и поправился: – Хорошо живем.

– А я вот недавно Наташеньку видела, ту рыженькую, с которой ты встречался раньше, – ляпнула мать. Наверняка без всякой задней мысли. Просто – лишь бы хоть что-то сказать, не молчать в тягостном присутствии вроде и родного, но в чем-то нестерпимо чужого человека. Однако шарахнули эти слова словно сноп света из открывшегося люка, как тогда, на даче, когда Володю отбросило волной обжигающей боли. Он зажмурился, ковыряя узел на проклятых шнурках. За все долгие месяцы подвальной полужизни – обращения – он, казалось, окончательно сумел вытравить Наташкин образ из памяти.

Однако все, все теперь хлынуло подобно кипятку, ошпаривая и разъедая изнутри, – и дикое сожаление, и стыд, и вина.

– Она ведь так и не нашла себе никого, – наивно и глупо бормотала мать. – Разбил, понимаешь, девчонке сердце. Ну да что теперь говорить.

Володя дышал мелкими глотками, как человек, получивший удар в солнечное сплетение. Шнурки наконец поддались, и он с трудом выпрямился, стараясь не смотреть на мать, не пугать ее еще и тем, что она могла бы сейчас прочесть в его взгляде.

– Может, чаю, Володенька?..

Володя молча кивнул, отворачиваясь, и направился было на кухню, но тут распахнулась дверь дедовой комнаты.

– Вон из моего дома, мразота! – Дед выскочил в прихожую, на ходу замахиваясь тростью и целя Володе в голову. – Вон!!! – ревел он, надсаживаясь. – Сгинь, тварь!!!

Володя увернулся, перехватил его руки и с легкостью выкрутил трость из пальцев. Дед хрипел и брыкался, теряя разношенные тапки.

– Пусти, гнида… В войну вас, тварей, бил и сейчас буду бить… Кого ж ты в дом пустила, клуша? Жить надоело?! Насухо не выпьет, так совсем дурой сделает!

Володя замер.

– Кого ты в войну бил, дед?

– Володенька, ну не слушай его, несет околесицу, ты же знаешь…

– Кого бил? – Володя перехватил деда за грудки и так встряхнул, что затрещала рубашка.

– Таких, как ты, бил, – ухмыльнулся дед ему в лицо, и на дне выцветших стариковских глаз заплясало бешеное пламя. С детства Володя не видел у него настолько острого, настолько разумного взгляда. – В-внучек. – Дед попытался плюнуть в него, но сгусток слюны повис на плохо выбритом подбородке. – Фашист тот на «Мессере». Тоже из ваших был. Запросто мог бы пережить свой рейх, даже если бы тот и впрямь простоял тысячу лет. Ан нет, туда же. Ну я ему сначала сердце колом проткнул, как меня батя наставлял. А потом голову отрезал и утопил в мочажине. Чтоб уж точно не поднялся, дрянь этакая…

Историю про подбитого немецкого летчика, чей самолет рухнул неподалеку от того места, где приземлился на парашюте дед, Володя слышал еще в детстве. И еще тогда исподволь удивлялся дедовой жестокости – добить раненого, едва вылезшего из кабины, – до чего же не по-советски, да вообще не по-людски. Но дед всегда так жутко и увлекательно рассказывал, что злополучный немец представлялся Володе каким-то болотным чудищем, хоть и умирающим, но смертельно опасным. А тут вон, оказывается, что;