Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

– Сколько вы живете?

– Не «вы», а «мы», – поправила Сабина с мягкой улыбкой.

– Триста, пятьсот? Тысячу лет?

– Никто не знает. Теоретически – бесконечно. Отцу и матери – чуть больше века. Среди родни есть те, кто помнит времена Ивана Грозного… Поживем – увидим.

Из самого нутра поднималась нервная дрожь, и Володя вцепился в марлю под собой, невольно отметив, с какой легкостью его пальцы разодрали несколько слоев ткани.

– Сколько времени у тебя заняло это самое… обращение?

– Я не обращенная, Влад. Я урожденная.

Володя молчал. Его мозг гудел, как старая электронно-вычислительная машина, не справляющаяся с потоком данных.

– Урожденных не так много, – продолжила Сабина. – Природа заботится о регуляции численности. Хорошо, если у нас с тобой когда-нибудь будет хотя бы один ребенок. Я мечтаю о двоих, но… такое почти невозможно. Моя мать – исключение. Двое детей в одной семье. Это единственный случай на весь Союз.

Володя молчал.

– Когда хотя бы один в паре обращенный – больше шансов родить ребенка. А с низшими людьми мы… не скрещиваемся.

Володя молчал. «С низшими людьми». Мама, бабушка… Наташка! Володя лишь сейчас осознал, что за все время своей болезни – черт, «обращения» – еще ни разу не вспомнил о них. Что с ними, как они там без него? Быть может, им давно сказали, что он умер?..

Воронцовы стали его семьей. Выхаживали его как больного родственника – нет, как младенца. Как долгожданного младенца.

– Мне надо побыть одному, – сказал Володя.

– Отдыхай. – Сабина вышла, прикрыв, как обычно, дверь.

Переплыть очередной темный океан сна, полный зловеще фосфоресцирующих видений. В очередной раз выбраться на берег бодрствования, мучительно вспоминая, кто ты теперь, в какие обстоятельства ты заключен, словно в этот проклятый ящик. В последнее время крышку снова стали закрывать, пока Володя спал. Объясняли тем, что избыток света пока крайне вреден для него. Но Володя при всяком пробуждении с раздражением крышку сбрасывал. Откинув ее на сей раз, он вдруг почувствовал, что его тело вновь послушно откликается на малейшие сигналы мозга. И что теперь он может самостоятельно сесть. И даже встать.

Пошатываясь, Володя вышел из комнаты. Наверняка уже лишь то, что он вот так запросто пошел после многих месяцев вынужденного лежания, представляло собой нечто исключительное – и нечто нечеловеческое. Бинты сползали с тела, обнажая смертельно бледную кожу, тонкую, нежную, будто у ребенка. Кружилась голова, но Володя дошел до шкафа на повороте узкого коридора, скупо освещенного сорокаваттной лампочкой, и посмотрел на себя в мутное зеркало в дверце. Черты лица заострились, как у покойника. Бледность пугала. А вот зубы на вид почти не отличались от человеческих, даже клыки оказались вполне обычного размера.

– Абырвалг, – тихо сказал Володя. При одной мысли о булгаковской повести в сознании стали всплывать целые страницы текста, будто «Собачье сердце» было не единожды наскоро прочитано им, а заучено наизусть. Еще один подарок от его новой – надчеловеческой? – природы. И Володю в очередной раз продрало, будто ледяной мочалкой, смесью восторга и ужаса.

Коридор поворачивал под прямым углом и заканчивался грубой деревянной лестницей, что вела к оббитому железом люку. Цокольный этаж, понял Володя. Оказывается, он по-прежнему находился на воронцовской даче – в самом тайном ее месте – впрочем, какие секреты еще откроются ему здесь? Он хотел было поднять люк, но что-то его останавливало. Новое его чутье явственно подсказывало, что наверху – день. Ясный солнечный день. О чем там его предупреждали насчет избытка света?

И вдруг люк распахнулся. Острый солнечный луч ударил вниз, будто беззвучная пулеметная очередь. И боль от него была как от пули – нет, что там, как от вулканической лавы, брызнувшей на кожу. Ожог на руке вскипел мгновенно. Володя с воем отскочил назад, ударившись спиной о шкаф. Глаза будто вычерпывали раскаленной ложкой, а рука сгорала заживо.

– Да закрой ты! – засуетились наверху. – Роберт, сто раз тебе говорили не дергать вот так сразу!..

Володя забился в угол между стеной и шкафом, подобно раненому зверю. Из глаз текли кровавые слезы. Рука не действовала, на коже глянцево бугрились волдыри.

– И что, теперь всегда вот так будет? – со злостью спросил он у человека (нечеловека), представлявшегося врачом, – тот появился так быстро, будто постоянно дежурил где-то поблизости.

– Разумеется, нет. Но к дневному свету нужно привыкать постепенно. Месяцами. Ничего, регенерация тканей у вас уже в норме, до свадьбы, как говорится, заживет, – «врач» хмыкнул, – хотя свадьба у вас уже состоялась, так что…

– Так что? – рявкнул Володя. Злоба душила, и не было ей исхода. Володя вцепился здоровой рукой в лацкан врачебного халата. – Почему меня не спросили?! Хочу ли я?! Нужно ли мне?! Становиться вот этим вот?! Вашу мать! Просто взяли как пса в разведение!

«Врач» спокойно отцепил его пальцы – продравшие лацкан насквозь.

– Мы берем только тех, кто готов, – раздался голос Воронцова, шагнувшего в комнату. – А ты, Влад, готов. Ты был готов к обращению всю сознательную жизнь.

– С чего вы взяли? – Володя почему-то настолько опешил от этих слов, что покорно лег в ненавистный ящик и позволил «врачу» наложить повязку на обожженную руку.

– Потому что именно такие, как ты, – самые умные, самые талантливые, самые красивые – подсознательно понимают: с природой низшего человека что-то сильно не так. Низший человек – лишь заготовка. Болванка, из которой природа может выточить нечто куда более совершенное. Разве человеческий мозг, сложнейшее творение природы, создавшее все шедевры искусства, запустившее ракеты в космос, должно жить лишь несколько десятков лет, постепенно деградируя, а потом сгнить в земле? Разве красота настолько разумного существа должна цвести чуть дольше лилии, а потом пойти на корм червям?

«На два метра в землю», – вспомнил Володя дедовы слова. Он лишь молча смотрел на Воронцова. Ему нечего было возразить. Воронцов сейчас озвучивал все его самые сокровенные, самые выстраданные размышления.

– Разве не с таким ощущением рождается каждый человек? С ощущением, что я буду вечно? Ведь в любом из нас звенит эта вечная часть! – гремел Воронцов. – А в таких, как ты, – которым со старостью и смертью есть что терять – она звучит особенно сильно!

Володя закрыл глаза, снова почувствовав жгучие слезы под веками. «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!» Ведь раз это вшито в сознание каждого – значит… значит, так и должно быть? Человек в своем высшем проявлении – вечное существо? Ведь, действительно, зачем недолговечному созданию столь великолепный,