Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

«И это ведь она меня цапнула, тварина. Что у нее на зубах-то? Какая зараза? Вот тебе и „хорошая партия“!»

Хватаясь за стены и за косяки, Володя добрался до входной двери, нашарил ногами узкие свадебные ботинки и попытался надеть их. Тик забился в мышцах левой щеки и левого плеча, голова уже взрывалась от боли, а в рану будто вгрызлось раскаленное сверло. Плюнув на все, Володя босиком вышел на широкую веранду, а затем в сад. Посреди клумбы раззявили рты здоровенные крапчатые сизо-красные лилии, и Володю снова затошнило.

– С-сабина! Кто-нибудь! На по-омощь!

Хватаясь рукой за все подряд – за одревесневшие плети дикого винограда, за резные столбики вернады, затем за стену дома, Володя пошел куда-то налево, под гору, вдавливая босыми ногами в землю изумленные анютины глазки. Крутящиеся галактики сменились предобморочной серой пеленой, то и дело застилающей все кругом.

– Пожалуйста… кто-нибудь… помогите…

Пелена отчасти рассеялась, и Володя увидел перед собой низкую дверь в каменной стене. Тот самый вход в цокольный этаж, к которому Володю принесло зимой во время первого визита к Воронцовым. Ничего не соображая, Володя дернул дверь на себя, и та неожиданно легко распахнулась.

В тусклом свете зашторенного окна нахохлилась небольшая и сильно захламленная комната. Видимо, изначально это было не то помещение для сторожа, не то дачная кладовая, но теперь здесь громоздились несколько разномастных холодильников, а старая мебель кругом была заставлена пустыми мисками с потеками чего-то темного, густого – Володе сначала показалось, что это краска. Темно-багровая краска. Холодильники, подключенные к сети, гудели как растревоженный улей. Запах стоял тяжелый, как в мясном отделе гастронома. Груда тряпья на диване в дальнем углу завозилась, оказавшись стариком – тем самым, виденным еще зимой. Старик взял со стола очередную миску, шумно всосал остатки жидкости в ней (протертый борщ, томатный сок?) и только потом посмотрел на Володю.

– Помогите… – из последних сил выдавил Володя, хватаясь мокрыми ладонями за дверной косяк. – Мне плохо… Врача… Здесь есть телефон?..

– А я тебе говорил: уходи, – с ледяной отчетливостью сказал старик, меряя Володю взглядом. Помолчал и выразительно добавил: – Идиот. Тьфу!

Эти слова прозвучали с такой узнаваемой интонацией Лёлика из «Бриллиантовой руки», что Володя, как ни худо ему было, затрясся от тонкого болезненного смеха. Старик картинно задрал брови:

– Выходит, Модест совсем дурачка выбрал? Экстерьер, и всё?

– Послушайте, я болен… серьезно болен. Мне нужно в город. Вы знаете, как тут вызвать врача?

Не обращая более на Володю внимания, старик, тяжело ступая, добрался до холодильника и достал темную трехлитровую банку. Холодильник оказался забит такими банками – вроде заготовок с вишневым вареньем. Слабыми подрагивающими руками старик принялся наливать густую, тошнотворную бурду в миску. Никакое не варенье. Будто мясные помои – и с виду, и по запаху. «Если банку выронит – во радости кому-то будет это дерьмо с осколками по всему полу убирать», – тупо подумал Володя. Старик сел обратно. Володя, опираясь на все, что попадалось по пути, – ноги уже совсем не держали, – дотащился до дивана и плюхнулся рядом со стариком. Наверняка за воронцовским дедом кто-то ухаживает. И этот кто-то скоро сюда придет. Главное, дотерпеть…

Старик покосился на него, прихлебывая из миски:

– Тебя хоть как звать-то?

Володя, похоже, окончательно привык к тому варианту своего имени, которым его звали Воронцовы, потому что ответил не «Владимир» и не «Володя». Он ответил:

– Влад.

Старик вдруг подавился, выпучив глаза. Гулко закашлялся, оросив все кругом – диван, Володю, стол и холодильники – множеством багровых капель. Старик так хрипел и кашлял, что Володя, хотя ему собственного ужаса хватало, в придачу ужаснулся тому, что чертов дед прямо сейчас, чего доброго, ласты склеит в его присутствии. Однако скоро кашель перешел в хохот. Старик хохотал, почти как в Володином сне, широко распахивая рот и показывая длиннющие узкие зубы, росшие, правда, в один ряд, но в таком количестве, какого не может быть у стариков, да и вообще, наверное, у людей.

– Пха-ха-ха!.. Влад, значит… ха-ха… хорошее… имя. Ну что, Влад. Добро пожаловать в нашу семью.

Володя смотрел на старика с брезгливым осуждением, в точности как на собственного деда. Этот, очевидно, тоже не в ладах с реальностью, но пусть лучше гогочет, чем кидается с ножом. Машинально Володя вытирал брызги стариковского пойла с голой груди, а точнее, лишь размазывал по коже. И вдруг до него дошло. Это было так, словно в голове взорвался астероид. Володя обнюхал трясущиеся пальцы, еще не смея себе же поверить.

– Это что, кровь?..

– Ну не моча же, – отрезал старик и уставился на Володю с внезапным интересом.

– Ч-чья… кровь?..

– Говяжья, Владик. – Старик усмехнулся. – А почему говяжья – думаю, вот ты-то меня поймешь. Позже. Ты, конечно, дурачок, но нервный и чувствительный. Модест тут главный дурак. Нашел кого выбрать, когда за версту видно…

Что именно за версту видно, Володя так и не услышал. В дверном проеме появилась перепуганная Сабина.

– А, так вот ты где, Влад! Я тебя везде ищу, думала уже, на улицу вышел…

«Что ты со мной сделала?!» – хотел выкрикнуть Володя, но язык уже не слушался. Комнату, будто плесенью, затягивало обморочной мглой.

– Забирай своего суженого, пока он прямо тут не отключился, – проворчал старик. – И посуду грязную забери, слышишь?

– Одной тарелки тебе мало, развел свинарник, – по-родственному огрызнулась Сабина, пробираясь к Володе. Тот еще успел вяло удивиться: ведь Сабина даже не спросила, как он себя чувствует. И с уколом беспомощной злости отметил, что старикан говорит о нем будто о Сабининой вещи, вроде куклы. А затем словно бы кто-то набросил Володе на голову тяжелое темное одеяло, и он потерял себя во тьме.

Темнота оказалась плотной, вещественной. Она ограничивала в движениях. Локти упирались во что-то жесткое, и в такое же жесткое уперлись ладони, едва Володя попытался поднять руки. Какая-то мебель. Как будто тебе снова шесть лет, и ты забрался под низкую дедову тахту – да, дед с бабушкой уже тогда спали в разных комнатах, – и там, в пыльной тесноте, ты впервые в своей пока такой маленькой жизни попытался представить, каково быть покойником, которого положили в гроб, – ведь как раз накануне ты увидел, как из подъезда выносили гроб со стариком-соседом, и ты спросил деда (еще почти не старика): а куда соседа понесли, и дед, со свойственной ему жесткостью, ответил: закапывать. На два