Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

Но соглашался куда-нибудь сходить, если она звала, – в конце концов, неудобно было отказывать дочери того человека, который вытащил Володю из болота бессмысленной рутины и поставил на прямой путь к мечте.

В оранжереях было влажно и жарко. «Как на Венере», – пошутил Володя, стаскивая пропотевший пиджак. И растительность была словно венерианская, из старых фантастических романов, лихорадочно пестрая, разлапистая, завораживающе несоразмерная сирени и одуванчикам по ту сторону остекления.

– Ты задумывался когда-нибудь о том, что все на нашей планете устроено будто специально так, чтобы на это могли смотреть разумные существа? – спросила вдруг Сабина. – Любоваться. Изучать. Мы – глаза Вселенной. Разум – это инструмент, которым Вселенная осознает сама себя.

– Большинство людей заняты совсем другим.

– И чем же?

– Просто живут как получается. Выживают. – Володя помолчал. – А потом – бумс в ящик, и привет, – с внезапной для самого себя злостью добавил он. – Какие уж тут «глаза Вселенной». Большинству за всю жизнь на небо-то лишний раз некогда взглянуть. – И подумал про бабушку и маму. И почему-то – про Наташку.

– Влад, ты не большинство.

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты – не большинство. – Сабина твердо смотрела ему в глаза, и Володя в очередной раз обратил внимание, какая бледная и тусклая у нее кожа (в отличие от Наташкиной, тоже молочной, но с таким теплым живым светом внутри, усыпанной золотом веснушек). – У большинства нет возможности выбирать. У тебя – есть.

«Не понимаю», – мысленно повторял Володя, до ночи вспоминая этот загадочный разговор. Вечером он должен был встретиться с Наташкой, но та не пришла на свидание, и Володя, обеспокоенный, поехал прямиком к ее общежитию, куда его, конечно, не пустила вахтерша, так что он поболтался под Наташкиным окном, убедился, что дома ее вроде бы нет, и отправился к себе. На ночь читал «Собачье сердце» – номер журнала с повестью ему принесла Сабина. Читал и с возрастающим раздражением слушал, как дед за стенкой разговаривает не то с телевизором, но то с очередным порождением своего больного мозга, стучит в пол тростью, повышает голос; «Будь я кем-то вроде Шарикова – я бы его давно убил», – пришла вдруг в голову мысль. Больше всего в повести Володю интересовало, что чувствовал пес, превращаясь в человека, как ощущал полнейшее изменение собственного сознания, но, к сожалению, именно об этом не было сказано ни слова.

Финальные строки повести потекли по странице, слились в абракадабру, и Володя заснул, уронив журнал на пол возле кровати. Снилась ему низкая деревянная дверь в каменной стене. «У тебя есть возможность выбирать», – прозвучал над ухом голос Сабины, и Володя решительно дернул дверь на себя. За ней была тьма. Володя застыл на пороге, не решаясь идти дальше, и тут из темноты выступил старик. Тот самый, которого Володя видел в окне, впервые приехав на воронцовскую дачу. Рот старика шевельнулся, совсем как тогда: узкие запавшие губы вытянулись, будто для поцелуя, затем разъехались, обнажая частокол желтых зубов, и на сей раз Володя явственно расслышал свистящее слово:

– У… хо… ди… Уходи…

– Нет. – Даже во сне Володя ощутил злобное раздражение в адрес старика, такое, какое он испытывал в отношении собственного деда. – Меня сюда Воронцов пригласил.

И тогда старик начал смеяться. Он хрипло хохотал, все шире раскрывая рот, демонстрируя жуткое, несообразное с возрастом количество зубов, да что там – вообще немыслимое для человека. Узкие зубы теснились во рту, росли в два, в три ряда, будто у акулы. А рот распахивался все шире, челюсть съезжала вниз, и новые зубы, острые костяные шипы, лезли прямо из глотки, стремительно удлинялись, блестя слюной и кровью.

Володя резко сел на кровати, весь в поту. Приснится же такое. «Наташка», – выскочила мысль. Она вчера не пришла на свидание – вдруг что-то случилось? И не позвонила – обычно она сама звонит, ведь телефон в общежитии только на посту вахтера. Утро воскресенья. Надо съездить к ней, выяснить…

Наташку он встретил на крыльце общежития. Как раз когда взбегал по ступеням, готовясь препираться с вахтершей, распахнулась дверь, и Наташка вышла в объятья утренних теней, в сиреневый воздух, густой и сладкий из-за соцветий вокруг, таких крупных, что под их тяжестью кренились кусты. Угловатым движением поправляя волосы, Наташка прошла мимо Володи. Будто не заметила.

– Наташ, постой!

Разумеется, он кинулся следом. И, разумеется, уже догадывался, почему она прошла мимо. Кто ей рассказал? Под каким соусом преподнес?

– Наташ, ну пожалуйста, нам надо поговорить!

– О чем? – Дойдя до конца заросшей аллеи, она все-таки остановилась, по-прежнему не глядя на него. От ее тона, казалось, вот-вот померзнут кисти сирени, ложащиеся ей на плечи.

– Я не знаю, кто тебе чего наговорил, но послушай…

– Мне интересно только одно: скольким девчонкам ты еще мозги пудришь, Ивашин? Или все отпали, когда с Воронцовой начал встречаться? Еще бы! Дочь крупного начальника, такая партия! Точно не придется сидеть в очереди на квартиру.

– Да подожди ты…

– Учти на будущее, Ивашин: мир теснее, чем кажется. Любое вранье рано или поздно откроется.

– Да откуда…

– «Откуда». Первое искреннее слово, которое я услышала. Откуда-откуда – от верблюда. От вахтерши нашей общаги! Сын ее работает сторожем на чиновничьих дачах, которые на Двух Озерах. Знает Воронцовых. Видел сто раз, как вы там гуляли…

«Вот ведь паскуда», – подумал Володя про вахтершу, то-то эта старая грымза сразу ему не понравилась. И дальше бессильной злости мысли не шли – а куда им было идти-то, всё, крыть ему нечем: что ни скажи, как ни пытайся объяснить, Наташка не поймет. Хотя чего тут «не понимать» – ведь, если быть до конца честным перед собой, мог же он отказаться ходить куда-то с Сабиной? Мог или нет?

– Недаром мой отец говорит, что мужик должен быть чуть красивее обезьяны, – глухо сказала Наташка, глядя мимо. – Потому что красота делает из мужчины шлюху! Хуже любой смазливой бабы!

– Наташ, ну пожалуйста… – Слова никак не шли на ум. Запах сирени вдруг показался Володе тошнотворным. Он лился в глотку, будто смесь меда с эпоксидной смолой, лишая возможности говорить, отнимая дыхание.

– А знаешь что, Ивашин. – Наташка посмотрела на него в упор, глаза в глаза, и взгляд ее был сияющий битым стеклом, стылый и бешеный. – Пошел вон, Ивашин. Пошел. Вон. Не подходи ко мне больше. Никогда.

Она резко развернулась, мотнув медными пружинами тугих кудрей, и быстро пошла к автобусной остановке, чеканя шаг, вбивая свежеопавшие цветы во влажную полупрелую кашу цветов, сбитых ночным дождем.

Володя шел за Наташкой до остановки. Почти сразу подъехал пустой автобус,