Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

Автомобиль свернул с шоссе. Впереди, разбуженные светом фар, оторопелыми призраками поднимались высоченные деревья. Затем в черном кружеве берез показался одинокий фонарь. Он освещал ворота какой-то скучной постройки – скотобойни, вспомнил Володя. Затем фонарей стало больше: деревня, дачи. Воронцовский дом освещался ярким холодным светом, на листве в саду всюду лежали блики, будто брызги цинковых белил. Сабина достала из кукольной своей сумочки ключи, отперла калитку – а водитель тем временем уже уехал, оставив Володю с невестой (женой!) на самом дне колодезно-холоднющей загородной ночи, тишину которой изредка пронизывали трели ночных кузнечиков (больших зеленых тварей, которыми Володя в детстве обожал пугать девчонок), да доносилось из леса насмешливое уханье какой-то птицы.

Володя, в мареве полнейшего одурения от минувшего дня, только сейчас сообразил, что, пожалуй, ему полагается нести невесту на руках. Но так и шел следом за Сабиной до двери дома, почему-то опять вспомнив про старика, жившего в цокольном этаже. Конечно же, старика бы тут не оставили одного. И, конечно же, тот старик давно мертв, ведь нигде (кроме как во сне) Володя его больше не видел.

«У… хо… ди… Уходи…»

Дом был набит тишиной под самую крышу – той наглой, жирной тишиной, от которой горожанин начинает слышать стук своего сердца и свое дыхание. Володя невольно ловил каждый скрип половицы, каждый шорох невестиного платья. Он все больше нервничал. Надо было все-таки как следует выпить там, в ресторане. Да что выпить – нажраться до свинячьего визга. Так, чтобы напрочь отключился инженерский мозг, эта чертова машина, устроенная слишком сложно, сложнее, чем у многих других людей. Чтобы остались только унаследованные от животных инстинкты.

Сабина включила свет в спальне и обернулась в сияюще-золотом ореоле. Лицо ее под пенными валами пышной фаты было очень испуганным. И Володя отчетливо понял, что ну совсем не хочет проделывать вот это все, что полагается дальше, с ней, с папиной дочкой, со странноватой чужой девчонкой, у которой такие сухие и прохладные губы (с приложением к будущей блистательной карьере, да, Володенька?). И не только не хочет – но и постыдно не может. Тело на свой манер явственно посылало его (вместе со свежеиспеченным выгодным браком) к черту. Тело просто хотело спать.

Володя осторожно придвинул Сабину к себе и уткнулся лицом в фату. От Сабины пахло цветочными духами, сквозь которые пробивался приторный запашок лака для волос – в этих липких нотах Володе померещилось что-то трупное. А больше Сабина ничем не пахла. Волосы под фатой, шея, плечи… Никакого своего запаха. Володя закрыл глаза и вспомнил Наташку: кожа – молоко и корица, волосы – терпкий мед. И легчайший, дразнящий аромат остро-сладкого девичьего пота. Он вообразил, будто под упругой синтетической паутиной фаты – Наташка. Его невеста, его жена. Должно быть, она тоже робела бы сейчас. Но наверняка закидывала бы руки ему на плечи, улыбалась бы в губы… Реальность плохо поспевала за фантазией, Сабина, послушная и безынициативная, была точно кукла. Однако на сетчатке глаз так и горело ярко-рыжее пятно Наташкиных кудрей, в ушах звучали все те Наташкины слова, которые она произносила, когда Володя, по ее мнению, позволял себе слишком много, – а дальше наконец включилось и тело. А еще помог зыбкий свет ночника вместо наглой люстры: белая, как у Наташки, кожа и такие же аккуратные, как у нее, груди, круглые, будто половинки большого яблока, – хотя у Наташки груди наверняка в веснушках, но ведь Володе так и не представилась возможность как следует их разглядеть… В голове заевшей пластинкой крутился припев песни Кузьмина: «Моя любовь, тебя мне не увидеть, нет… с тобой мне не расстаться, нет…»

Чем глубже становились поцелуи, тем более явно в них чувствовался кровавый привкус. Володя даже отстранился на миг, испугавшись собственной грубости, – но его язык сочился кровью, будто во рту только что побывала бритва. Он непонимающе посмотрел на Сабину. Та ответила космически черным взглядом безумно расширенных глаз и вдруг оскалилась. Провела резцами по припухшей нижней губе, оставляя на ней глубокую алую дорожку. Да разве такое возможно, оторопел Володя. Зубы ведь не настолько остры, чтоб вот так… Но увиденное было настолько дико и странно – и настолько возбуждающе, что Володя тут же впился в эти соленые, скользкие губы, расталкивая руками неподатливые девичьи колени. И за миг до того, как он вошел в нее, Сабина вцепилась зубами ему в шею. Слева и ниже от кадыка. И это даже не было больно. Или Володе так показалось. Он вбивал прохладное тело в снежно-холодные простыни, чувствуя только вкус и запах крови, и представлял, что все вот это – включая окровавленную губу и укус – происходит с ним и с Наташкой. С его Наташкой, к чьим медным кудрям так пойдут алые цветы крови на губах.

Проснулся он поздно и с такой чугунно-тяжелой головой, будто вчера хлестал водку вместе с дальними родственниками. Долго и очумело озирался, вспоминая, что за комната перед ним и как он сюда попал. Мышцы под челюстью подергивало от нервного тика. Малейшее движение не только отдавалось гулом в черепной коробке, словно набитой железным ломом, но и будило острую боль в шее, сбоку и пониже кадыка.

«Она ж меня цапнула», – вспомнил Володя. Фу ты черт. Девственница, а так кусается. Или она это со страху?

– У-у-у-у-у-у… – Он кое-как сел, опустив ноги на пол, и потрогал рану на шее. Ну ведь точно – рану: воспаленные края, горячая кожа. Пошатываясь, Володя в чем мать родила вышел в коридор, ткнулся в соседнюю спальню, в гостиную. «Черт, да где тут у них сортир?!» К тому времени, как неприметная дверь была найдена, перед глазами уже вращались все ближайшие к Млечному Пути галактики.

– О-о-о-о… – Володя согнулся над раковиной в жесточайшем позыве, но желудок оказался пуст, лишь протянулась изо рта нить горькой красноватой слюны. Переждав резь в животе, Володя выпрямился, разглядывая себя в зеркале. Ладони и ступни мигом похолодели, из подмышек по ребрам скользнули капли пота.

Рана на шее, прихваченная коростой, сизо-багровая, опухла, превратилась в желвак и выпирала над кожей подобно бутону ядовитого тропического цветка. А еще вокруг нее явственно подергивались мышцы – словно нервные импульсы взбесились и зажили своей, отдельной от мозга жизнью.

Поскуливая и подвывая, как раненый пес, Володя проковылял обратно в спальню и трясущимися руками принялся натягивать брюки. Что это, ну что?! Столбняк, заражение крови, СПИД?! В больницу, срочно!.. Здесь ведь и телефона наверняка нет!