Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

и Володя попытался удержать Наташку за плечи, но та издала такой пронзительный визг, что обернулись редкие пешеходы, а из кабины выглянул водитель. Автобус, тяжело вздохнув, сомкнул двери и отвалил от поребрика, ловя окнами сиреневые тени, скрывая в них тонкий Наташкин силуэт. Володя долго глядел автобусу вслед. Глядел даже тогда, когда автобус давно исчез в солнечной перспективе улицы.

– Я мудак, – громко сказал Володя. Только что присевший на лавку потертый гражданин неопределенных занятий бросил откупоривать настойку боярышника и посмотрел на Володю с опаской.

Рабочим утром понедельника Володя был невыспавшийся, злой и сосредоточенный. Он впился в работу так, как алкоголик в условиях сухого закона присасывается к бутылке любого спиртосодержащего пойла. Уходя, Наташка будто выжгла на сетчатке его глаз болезненно-огненное саднящее пятно, то и дело Володе мерещились на периферии зрения рыжие кудри, и он зарывался в проектную документацию, изо всех сил стараясь забыться. На его лихорадочное состояние обратил внимание Воронцов, заглянувший проведать свой отдел.

– Всё в порядке, Влад?

Он тоже, вслед за Сабиной, стал звать Володю Владом.

– Да, – твердо соврал Володя.

– Не похоже, – заметил проницательный Воронцов. – Чем так взволнован?

Не будь Володя в таком взвинченном и болезненном состоянии, когда нервы звенели так, что аж пальцы прыгали, он бы и не подумал шутить подобным образом, тем более перед начальством и особенно перед Воронцовым. Но после расставания с Наташкой его одолевало сильнейшее, подобное бурной тошноте, отчаяние на грани истерического хохота. Поэтому Володя вдруг брякнул:

– Да вот, собираюсь вашей дочери предложение сделать.

Воронцов даже бровью не повел. Вгляделся в Володю особенно пристально, а затем весомо так сказал:

– Одобряю.

И все завертелось. Бледное лицо Сабины, неожиданно окрасившееся в слабый и нежный румянец, когда Володя, по-прежнему глубоко внутри себя не то больной, не то пьяный, сделал ей предложение. Побледневшее лицо матери, которую тем же вечером Володя огорошил новостью о том, что женится, – и назвал фамилию. Мать работала в университете, на кафедре механико-математического факультета и, конечно, прекрасно знала, кто такой Воронцов. Тот среди прочих руководителей предприятий иногда приходил выбирать лучших выпускников, которые затем шли в НИИ по распределению.

– Хорошая партия, – сказала мать, безостановочно вытирая руки полотенцем. – Будет у тебя, Володя, и своя квартира, и дача, и машина. И должность всем на зависть. Ты, главное, не обижай дочку Воронцовых. Они очень влиятельные люди. Да, хорошая партия.

Знакомиться с семьей будущей невестки мать пошла в сопровождении Володи, постыдно и отвратительно стеснявшегося ее немодного платья, наполовину седых волос, тихого голоса, усталого, слишком рано постаревшего лица… Бабушка осталась караулить деда, да и здоровье у нее уже изрядно сдавало. Весь вечер мать просидела в воронцовской гостиной в дальнем углу, почти ничего не говоря, и лишь испуганно и жалко улыбалась. И Володе опять было стыдно, особенно когда мать простодушно упомянула, что дед болен старческим слабоумием и ведет себя непредсказуемо, так что она, увы, не может пригласить Воронцовых с ответным визитом. Ее принялись уверять, что всё понимают, что ничего страшного… Володе вспомнился старик, живший в цокольном этаже дачного дома. Интересно, где он теперь? Почему Володя никогда не видел его здесь, в квартире? Может, старик умер?

Володя хотел спросить насчет него Сабину, но, конечно же, забыл. Они как раз собирались подавать заявление в загс, в связи с чем Воронцов прямо в рабочее время вызвал Володю к себе в кабинет и сказал:

– Ты должен знать важную вещь о нашей семье, Влад. Род Воронцовых – очень старинный. И очень известный. Нашу фамилию знают и в правительстве, и в министерстве машиностроения, и в минобороны. Если хочешь в полной мере стать частью нашей семьи, то лучше тебе при женитьбе сменить фамилию. Хотя бы потому, что фамилия Воронцов откроет перед тобой множество перспектив.

И снова Володя ощутил: само присутствие Воронцова чем-то необъяснимо давит на него. Подспудно это ощущение преследовало Володю всегда, когда он приходил в воронцовский дом или приезжал на дачу, преследовало, даже когда он шел на очередную выставку или в театр с Сабиной; Володя объяснял это себе тем, что Воронцовым он не ровня. Трепет плебея перед патрициями, нутряной, генетический, не вытравленный даже за семьдесят лет коммунизма. Поразительно, что Воронцов выбрал в зятья именно его, а не какого-нибудь, в самом деле, министерского сына, – Володе хотелось думать, что на зама произвел впечатление его ум и талант. Но вот же шанс шагнуть выше, стать равным – и заодно избавиться от несолидно звучащей, лопоухой фамилии, которую носил маразматик-дед.

Воронцов ждал. Его молчание давило, как пресс, – и было ясно, что вариант ответа может быть только один.

– Я согласен. Для меня будет честью носить эту фамилию.

Глубоко внутри Володя почувствовал тошноту от собственных слов, но ее сразу заглушило злорадное торжество: вот теперь-то он точно сплавит деда в психоневрологический интернат, чтобы чертов маразматик наконец перестал терзать мать и бабушку. Один звонок – и готово, Воронцову никакой директор интерната не посмеет отказать.

Замгендиректора продолжал смотреть на него так пристально, будто одним лишь взглядом можно было просверлить черепную коробку и заглянуть в мозг.

– Ты должен знать еще одну очень важную вещь. Мы, Воронцовы, никогда не разводимся. Не предаем друг друга. Не бросаем. Мы – семья. Ты готов стать ее частью? Ты хорошо подумал?

Володя помедлил пару секунд.

– Да. Я хорошо подумал.

В тот день Володя и Сабина впервые обедали в столовой НИИ за одним столиком. Когда университетский приятель Серега направился с подносом к прилавку и увидел их вместе, то сделал круглые глаза и тут же налетел на колонну посреди зала, с грохотом выронив поднос – ладно хоть пустой.

Свадьба надвигалась подобно цунами. Мать отчего-то решила оповестить всех дальних родственников, которых Володя никогда в жизни не видел, и те, прознав, что Ивашины породнятся с семьей крупного начальника, явились, что называется, всем кагалом чуть ли не за неделю до назначенной даты. Если бы не помощь Воронцова, определившего их в гостиницу по какому-то немыслимому блату, то дело было бы труба. Хоть дед и вел себя в последнее время довольно тихо, но номера откалывал особенно отвратные. В тот вечер, когда Володя с матерью вернулись от Воронцовых, дед встретил их на пороге такими словами:

– Давай, матушка, гроб заказывай. Хоронить Володеньку будем… хоронить…

Мать и бабушка при этих словах отчего-то застыли с мертвенными лицами, как будто, ну в самом деле, прежде не слышали от маразматика всякой чепухи. А Володе как никогда сильно захотелось деда ударить. Так, чтобы