Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

Они с Наташкой помолчали, идя под карамельно-рыжим светом фонарей сквозь снег настолько густой, что привычка держаться за руки на прогулках сейчас казалась не романтикой, а необходимостью: разойдись на несколько шагов, и потеряешь друг друга в снежной мгле. Пронзительные ветра конца восемьдесят седьмого приносили с собой снежные бури и обещание неведомых перемен. В Москве с визитом побывала Маргарет Тэтчер, а возле самых стен Кремля приземлился немецкий летчик-любитель. Горбачев улетел в США на встречу с Рейганом. Сотрудницы НИИ в обеденный перерыв листали изданный на русском журнал «Бурда», а сотрудники – «Моделист-конструктор», предлагающий собрать ЭВМ своими руками. Все кругом чего-то ждали и во что-то верили. Володю тоже то и дело прохватывал непонятно к чему относящийся радостный озноб.

– А знаешь… – начала Наташка. Это было ее коронное вступление, за ним обычно следовало что-то действительно важное. Володя почему-то остановился, все так же держа ее за руку, и совершенно некстати оглушающим порывом арктического ветра ударила мысль: ведь вот так же, держась за руки, они с Наташкой будут ходить в старости. И не потому что романтично – а потому, что придется поддерживать друг друга буквально, физически. А потом они начнут забывать, почему держатся за руки. Ведь наследственность у обоих та еще, темная, страшная. Однажды их руки разомкнутся – и они больше не смогут отыскать друг друга в старческой маразматической мгле, переходящей в бескрайний космос небытия. Никогда не смогут.

– Володька, ты чего? – Наташка смотрела ему в глаза. Уличные натриевые фонари отражались в ее зрачках яркими рыжими точками, и снег на волосах и меховом воротнике пальто тоже был рыжим, с виду зернистым и сладким, как засахаренное облепиховое варенье.

– Ничего. – Володя сморгнул снег с ресниц и неожиданно для самого себя добавил: – Выходи за меня замуж.

Наташка смешно округлила рот и глаза. Долго ничего не говорила, и наконец у нее вырвалось именно то, чего Володя ждал и чего боялся:

– А ты меня не бросишь?

– Чтоб я стал хуже деда, если брошу, – с жаром ответил он. – Чтоб я превратился в такое чудовище, от которого небо бы блевало.

Наташка фыркнула, громко расхохоталась и все никак не могла остановиться.

– Ты чего? – спросил теперь уже Володя.

– Я тут подумала… – Наташка принялась утирать варежками слезы. – Как мы с тобой в старости-то будем? Два маразматика.

– Попросим детей, чтобы привязали нас друг к другу страховочным фалом. Как космонавтов.

– Готовь страховочный фал уже сейчас. Потому что я согласна.

И только когда Володя обнял Наташку на крыльце ее общежития, та вдруг вспомнила важное, что хотела ему сказать.

– А знаешь, у нас в бюро есть человек, который работал раньше в вашем НИИ. Пришел к нам, потому что всегда хотел в оборонку. Мы за столом однажды сидели, он выпил, ну, знаешь, как это бывает…

Володя знал: собирается в честь чьего-нибудь юбилея вся комната, а то и весь отдел, на столе появляется водка, которую, с учетом ограничений на продажу алкоголя, распивают в момент, кто-то, конечно, набирается больше прочих и начинает трепаться. В том числе на темы под грифом «секретно».

– …и он рассказал, что у вас в НИИ есть какой-то таинственный отдел, который занимается самыми передовыми разработками. Самыми новаторскими решениями. Там собирают самых смелых и самых талантливых конструкторов. Чертежи отправляют на какие-то закрытые предприятия, там проводят испытания. А участие в программе «Энергия» – «Буран» только прикрытие.

– Ничего об этом не слышал, – признался Володя. – По-моему, байка какая-то.

– Не знаю… Он называл фамилию того, кто руководит такими разработками. Воронцов.

Звук «ц» у Наташки вышел звонким и щелкающим, будто ворона по карнизу клювом ударила. Или клацнули большие зубы. Воронцов. Фамилия не шла у Володи из головы, пока он шел домой сквозь метель. Быть может, явиться на прием к самому замгендиректора? Показать ему свои наработки, чертежи, которыми Володя занимался дома в те вечера, когда дед вел себя более-менее тихо, – все те материалы, которые начальник сектора, даже не глядя, назвал «фантастикой».

Невольно вспомнилось и про дочку зама, как там ее, Сабину?.. Все эти месяцы, что Володя работал в НИИ, он периодически встречал ее в коридорах или видел в столовой. Больше девица не пялилась на него настолько в открытую и ни разу не пыталась с ним заговорить, но Володя чувствовал ее взгляды, бросаемые искоса, – по-прежнему какие-то неприятно тактильные, острые, как иголка. Впрочем, на Володю многие девицы смотрели. Пусть смотрят. Небось дыру не протрут. Теперь, после того как он решился наконец сделать предложение Наташке, о других ему даже и не думалось.

На прием к заместителю генерального директора Володя попал через неделю. Пока ожидал в приемной, секретарша, уютная женщина средних лет, лицом слегка смахивающая на мать – если бы та не была такой издерганной, – напоила его чаем. По стенам приемной были развешены фотографии: космодромы Байконур и Плесецк, старты «Союзов» и молочно-голубой горизонт, уходящий в космическую черноту, – репринт знаменитого снимка, сделанного Титовым в космосе. Земля на этом снимке всегда напоминала Володе лемовский Солярис.

Когда наконец распахнулась дверь в кабинет, Володя почувствовал, как у него мигом вспотели ладони и похолодели пальцы, сжимающие папку с чертежами. Будто у сопливого школьника. Володя рассердился на себя. Не помогло. За порог он шагнул на негнущихся ногах и уже посреди разъезжающегося от волнения «Здрас-сте» сообразил, что опять забыл отчество Воронцова, которое повторял про себя все утро. Модест Аскольдович?.. Арсентьевич?..

– Добрый день, Владимир Игоревич! – По счастью, Воронцов энергично вклинился в неловкую паузу. – Наслышан о вас и премного рад вас видеть!

«Наслышан?.. Об инженере, который и года не проработал на предприятии?..» Впрочем, вскоре Володя понял, что ему лучше помалкивать и ничему не удивляться. Откуда-то Воронцов знал достаточно о его самостоятельных разработках – хотя Володя говорил об этом только начальнику отдела и мельком начальнику сектора. Воронцов почти сразу захотел взглянуть на чертежи. Володя протянул папку, чувствуя себя как во сне.

Пока замгендиректора изучал материалы, Володя, в свою очередь, невольно изучал его самого и обстановку его кабинета. Модест Воронцов оказался моложавым, подтянутым мужчиной с копной черных, как битум, волос – ни единой седой пряди. Правильное, резко очерченное лицо, тяжелый острый нос, бледная кожа – надо сказать, его дочь вышла копией отца, правда, все то, что в женской версии смотрелось скорее отталкивающе, в мужской выглядело очень элегантно и солидно. «Аристократично» – такое определение пришло на ум Володе. И если бы