Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

Но домой было нельзя. Никому. Ни девушке, ни приятелям – сначала школьным, затем институтским, затем по работе.

Дома царил дед.

Первые признаки старческого маразма у деда проявились, еще когда Володя учился в восьмом классе. Дед всегда был вспыльчивым: мог нагрубить медлительному сантехнику, или обозвать фашистом дворника, плохо счистившего наледь на крыльце, или отругать бабушку, недоварившую курицу (мол, куда смотрела, тетеря, в зубах ведь застревает). Забывшую купить хлеба маму он запросто мог назвать великовозрастной дурындой, а Володе больно надрать уши из-за двойки в дневнике. Это все было в порядке вещей, просто особенность дедова характера, да и нечасто такое случалось. Зато дед живо рассказывал, как охотился на немцев за штурвалом МиГа, как однажды его подбили и он выбирался из болота, чтобы не попасть в плен, а заодно добил рухнувшего туда же фрица на «Мессере» – «Долго подыхать не хотел, гад!», – и у Володи всякий раз дух захватывало от жуткой истории. На Девятое мая дедова грудь сверкала от орденов, так что Володя очень уважал деда, и гордился им, и, наверное, даже любил. Но однажды за обедом дед не просто отругал бабушку за недоваренную курицу, а с размаху швырнул тарелку в окно, окатив оторопевших Володю и маму горячим бульоном. А затем шагнул к плите и ахнул кастрюлю со злополучным супом об пол. В тот день жизнь семьи навсегда изменилась.

Приступы ярости у деда случались чудовищные. Он орал и трясся, колотил тростью по всему, что подвернется, швырял на пол все, что попадется под руку. Когда Володя однажды недальновидно привел в гости одноклассника, тот сбежал в ужасе, едва вырвавшись из цепких стариковских рук – дед поймал его и принялся душить, требуя отдать якобы сворованные сто рублей. Вообще, тема воровства у маразматика оказалась коньком: дед постоянно обвинял домашних в том, что они воруют у него деньги, а еще втемяшил себе в голову, будто по ночам в квартиру приходят работники ЖЭКа «с железными руками», которыми, мол, вскрывают какие-то его «тайники». Между тем он напрочь забывал, куда минуту назад поставил свою трость или положил очки, однако с маниакальной дотошностью запоминал расположение каждой ненужной дряни в квартире – прохудившейся корзины или старых валенок. И ни одну вещь не позволял выкинуть. Да еще порой притаскивал с улицы новый хлам: ящики из-под овощей, дырявые ведра, сломанные лыжи. «Вы в войну не жили! – орал дед на маму или Володю, когда те осмеливались заикнуться, что в некогда просторном коридоре невозможно пройти из-за нагромождений барахла. – Вас бы туда, оглоедов! Очистки картофельные жрать, на черном рынке продавать последнее! Научились бы ценить всякую вещь!» Мама робко возражала, что родилась за год до начала войны. «Много ты помнишь!» – рявкал дед. Бабушка в такие минуты не говорила ничего. Она была медиком, она лучше всех понимала, что с дедом происходит.

Именно она приводила деду лучших врачей. Ведь тот еще и отрицал всячески, что болен, и действительно, кроме деградирующего мозга, организм у него был на удивление крепок. Врачи приходили под предлогом «просто проверить», а затем разводили руками: подобно многим маразматикам, дед оказался хитрецом и при докторах вел себя сдержанно, так что для психиатрической лечебницы не было оснований. «Что вы хотите, возраст».

А Володя привыкал жить в квартире, напоминавшей теперь заминированное поле. В любое время дня и ночи за стеной мог разразиться грохот, от алогичной внезапности которого внутри всякий раз болезненно дергался какой-то измученный нерв. Дедовы крики переполняли соседнюю комнату, вырывались вместе с грохотом в коридор, и в этой буре тонули возгласы мамы и бабушки. Володя стискивал зубы и выходил из своей комнаты – помочь утихомирить деда, собрать разбросанные вещи… Возвращался через десять минут, через полчаса, через час – как повезет. Измученный нерв внутри дрожал, будто готовая лопнуть струна. И Володя поскорее погружался в очередную книгу о космических аппаратах. Корпел над первыми наивными чертежами. Нырял в ласковые воды воображаемого будущего, где крепкие улыбчивые люди радостно осваивали другие планеты и, конечно, давно научились лечить проклятую старость.

Так идея длительных космических перелетов стала для Володи больше, чем мечтой, больше, чем целью, – она стала способом жить, единственной возможностью примириться с корявой реальностью, где дед все больше шел вразнос: мочился на паркет, ругался матом, кидался на домашних с кулаками, твердил, будто по утрам в окна заглядывает шпион, в зависимости от дедова настроения немецкий или американский – «Так и лыбится, гад!». Несколько раз деду пытались нанять сиделок, но никто из них не продержался дольше нескольких дней. Володя привыкал к тому, что поутру возле входной двери порой приходилось разбирать баррикаду из табуреток, потому что ночью деду померещилось, будто квартиру пытались вскрыть воры. Привыкал передвигаться в собственном доме бесшумнее тени, потому что любой звук мог вывести деда из себя. Привыкал прятать все острые предметы в ящик, запиравшийся на ключ, потому что как-то раз дед с ножом кинулся на бабушку, называя ее шалавой, и только чудом не успел нанести удар. Володя оттащил деда в сторону под страшный мамин крик, от которого волосы на затылке приподнялись, будто от порыва морозного ветра.

Хотя кое к чему привыкнуть было невозможно. Однажды Володя, придя домой, увидел, как дед с приспущенными штанами бегает за бабушкой и мамой, называя их почему-то Люськами, и от вида встопорщенной стариковской плоти Володю потом еще долго подташнивало. Он тер виски, тер глаза, будто таким образом можно было стереть из памяти, как по дому бегает, мелко подпрыгивая, седой сатир, воняющий стариковским потом.

«Неужели я в его возрасте стану таким же?» – думалось со студеным ужасом; еще каких-то пятьдесят лет, и всё, вместо книг, чертежей, мечтаний о космосе – бельмо глухо бормочущего телевизора, который включали на целый день, чтобы хоть как-то занять деда, тени измученных родственников и… Что творится у маразматика в голове? Как ощущается гибель нейронов коры головного мозга? Как дед воспринимает мир вокруг? Еще старшеклассником Володя много раз задавал эти вопросы бабушке: медик ведь, кого еще спрашивать, если не ее, – но та осторожно уходила от ответа. Лишь однажды сказала: «Он сейчас там, где темно и пусто. Там, откуда он нас на самом деле не видит и не слышит».

И Володе сразу представился космический вакуум. Человек рождается в мир, будто космонавт выходит в открытый космос: мириады нейронов – тот страховочный фал, который привязывает к