Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

реальности, но год за годом нейроны гибнут, фал истончается, пока однажды не рвется, и тогда человек летит в первозданную тьму, где его тело-скафандр еще живет какое-то время, пока небытие запускает черные щупальца внутрь головы, чтобы пожрать окончательно. И все, чем человек живет, все, что он может сделать, – космические ракеты, архитектурные шедевры, научные открытия – все, все лишь свет того огня разума, который горит, пока живы недолговечные нейроны. Первые дегенеративные изменения в головном мозге начинаются уже после двадцати лет. Володя еще не внес вклад ни в один значительный проект, не говоря уж о том, чтобы построить аппарат для дальних космических перелетов, а его нейроны уже гибнут, прямо сейчас, приближая тяжелые сумерки отвратительной старости и ледяной мрак небытия.

– Старость – вот наш главный враг, а вовсе не капиталисты, – вырвалось однажды у Володи на посиделках в честь чьего-то дня рождения. Была пара человек из лаборатории, знакомые по студенчеству ребята, которые учились в параллели, и девчонка, которую Володя раньше не видел. Наташка. Темно-рыжие кудри, не модная «химия», а настоящие отливающие самородной медью упругие кольца по сторонам от розовато светящейся шеи, брызги веснушек, ускользающие зеленоватые глаза. В отношении Володи девушки обычно придерживались одной из двух линий поведения: более смелые сразу начинали флиртовать, более робкие старались на него вовсе не смотреть. Наташка не выглядела робкой. Однако явно была умной и гордой, такие осторожничают, не спешат знакомиться со слишком красивым (а значит, наверняка ненадежным) парнем. Так что обращала она внимания на Володю не больше, чем на старый сервант в углу кухни. Но после его не совсем трезвого высказывания насчет старости – слишком много тогда было шампанского на столе – вдруг прямо и открыто встретила его взгляд.

– Старость – это ужасно, – тихо, но отчетливо сказала Наташка. Ее напряженный голос пронзил беззаботные электронные проигрыши «Пути домой» группы «Земляне». Магнитофон играл слишком громко, Володя напрягся, чтобы разобрать продолжение.

– Я всю школу мечтала в мед пойти, чтобы научиться лечить старость, – почти прошептала девушка, но Володя расслышал. – Не сложилось. В химии я дуб дубом. – Сухо усмехнувшись, она постучала костяшками по столу.

Из гостей до автобусной остановки они возвращались вместе. Наташка работала инженером в бюро огромного военного завода, отравлявшего дымами север города. Родители ее жили в областном поселке, а с ними бабушка и прабабушка – обе впавшие в детство, безнадежно полоумные. Они бессмысленно бродили по дому или участку (калитку обязательно – на тугой запор!), разговаривали с давно умершими знакомыми, тянули в рот что попало, путали день и ночь, капризничали за столом, отказывались принимать лекарства. Пили и пили силы родных.

– Я пока до вуза жила с родителями, прямо чувствовала, будто бабушки пьют из меня кровь, – говорила Наташка, счищая с шарфа иней, в который обращалось ее дыхание, и Володе хотелось помочь ей, чтобы ее мягкие, клубничные на морозе губы оказались совсем рядом с его пальцами, но он не поднимал руки: рано, слишком рано. – До сих пор, как приезжаю домой, чувствую. Как думаешь, лет через сорок научатся лечить старость?

А полетит ли человек за пределы Солнечной системы через сорок лет, подумал Володя. Любую другую девушку он утешил бы оптимистичным: «Да, разумеется!» А Наташке ответил честно:

– Вот шут его знает. Скорее всего, ни черта не научатся, хотя могли бы. Потому что занимаются совсем не тем, чем надо…

Десять минут до автобуса, когда выяснилось, что они с Наташкой любят и ненавидят примерно одно и то же. Космос, наука, Стругацкие, лыжные прогулки – со знаком плюс. Приземленность, охота за заграничными шмотками, командные игры вроде волейбола – со знаком минус. И старость – оба ненавидели ее одинаково сильно. Впервые Володя смог перед кем-то вслух признаться в своем главном страхе – что не успеет сделать за жизнь ничего значительного, хотя ему было всего двадцать пять лет.

– Переводись скорее в другое место, – сказала на прощание Наташка, запрыгивая в автобус. – Ну и что, что срок распределения не вышел? Тебя возьмут в лучшее КБ, вот увидишь.

Наташка оказалась права. Правда, положенные три года Володя в лаборатории все-таки отработал, изнемогая и мечтая о том дне, когда наконец получит на руки трудовую книжку. Зато потом его взяли на работу в НИИ, принимавший участие в разработке многоразовых транспортных космических систем. Самое перспективное место из возможных, лучше только в Москве. К тому времени уже отгремела Чернобыльская катастрофа, и о ядерных ракетных двигателях говорили все тише, все осторожнее: мирный атом сполна показал свой мертвецкий оскал. Зато полным ходом шла работа над программой «Энергия» – «Буран». Именно орбитальные корабли-ракетопланы представлялись делом будущего.

Но Володя все равно не оставлял свою мечту спроектировать космический аппарат дальнего действия. С тем, чтобы доставить человека куда-то за пояс астероидов, мог справиться только ядерный ракетный двигатель. Собственно, уже полет на Марс стал бы для химических ракетных двигателей пределом – путешествие туда заняло бы около девяти месяцев. Серьезное испытание для космонавтов: проблемы с радиацией, снабжением, психологическим здоровьем. Тогда как аппарат с твердофазным ЯРД долетел бы до Марса всего месяца за полтора.

– Вот только меня и здесь слушать никто не хочет, – сдержанно жаловался Володя Наташке после того, как однажды поговорил с начальником сектора о дальнейших перспективах мирного атома в отношении космических перелетов. – Сказали, представляешь, что? Мол, я – фантаст. Витаю в облаках. Идеи мои, мол, только для книжек годятся. Дальние космические перелеты сейчас государству не нужны. Другие приоритеты. Мне иногда кажется – так вся жизнь пройдет… в «других приоритетах».

К тому времени Володя работал в НИИ уже несколько месяцев. И почти год встречался с Наташкой – дальше прогулок и поцелуев дело не шло, некуда им было деваться, не в общежитие же идти и не в квартиру с буйным маразматиком, но Наташку такая неопределенность как будто вполне устраивала. Володя видел, что Наташка тщательно проверяет его чувства на прочность: действительно ли она нужна этому красавцу, не изменит ли, не бросит? Володя и сам хотел в том убедиться. Первым из главнейших его страхов была старость; а вторым – стать таким же, как отец. Предателем. Тот бросил маму, когда Володе исполнилось десять лет. Просто уехал в командировку и не вернулся. Завел в другом городе другую семью. Будто предчувствовал, во что вскоре превратится семья Ивашиных, куда мама его привела. Так что от отца Володе остались на память лишь несколько излюбленных словечек («шнобель», «шобла») да унизительное воспоминание, как у него в четвертом классе вдруг поменялась фамилия: